Императорский пион - Лю Ляньцзы

Молюсь, чтобы твоя чистая, как лед и снег, душа узнала о моей печали и чаще посещала меня во снах, дабы избавить от тоски. Даже если бы я нашел другую, похожую на тебя, Ваньвань, она принесла бы мне лишь временное облегчение, но не избавила от тоски навсегда, ведь по-настоящему красивы только облака над горой Ушань[57].

Почему «Книга перемен» начинается с цянь и кунь, мужского и женского начала? Почему «Книга песен» начинается с «Гуань Цзюй», где воспевается любовь мужчины к женщине? Они начинаются с рассказа о человеческих отношениях, что отвечает небесным законам. Непостижима боль от вечной разлуки женского инь и мужского ян… Тень и форма неразделимы, но их можно неожиданно потерять. Думая о своей любимой жене, я вспоминаю ее прекрасный образ, скромность и хрупкую натуру… Зачем мне уходить к реке Сянцзян, если не хватит сил достичь Северного моря? Я скорблю и, вспоминая о былом, возвращаюсь к началу. Порой горе отступает, но вскоре чувства вновь пробуждаются, и я тихонько плачу. Я верю, что жизнь – всего лишь сон, и все вокруг иллюзия. Ох! Как же горько от вечной разлуки! Я лишился супруги. Кто же будет поддерживать меня? В ее покоях тишина. Одеяние с фениксом потеряло свою хозяйку. Со мной остались лишь весенние ветра и осенняя луна. Когда же в мою жизнь вернутся летние дни и зимние ночи?»[58]

Я хорошо знала почерк Сюаньлина. Ближе к концу штрихи становились бледнее и прерывистее, иероглифы расплывались черными цветками из-за пролитых слез. Все это указывало на глубину его горя и скорби в тот миг, когда он писал это письмо.

«По-настоящему красивы только облака над горой Ушань» – какая прекрасная строка! Для него существовала только одна женщина, и это была она! Его благосклонность и любовь, которую он мне дарил, предназначалась ей. Его душу терзала внезапная потеря. Именно ее он звал во сне. Это была она – покойная императрица Чуньюань, Чжу Жоцзэ.

А кем я была для него?!

У меня ослабли руки, и лист вишневой бумаги вылетел из них и приземлился на парчовый ковер. В одно мгновение меня покинули все силы. За окном стрекотали осенние насекомые. Я подняла голову и посмотрела на покрасневший клен. Багряный цвет листьев обжигал мой взгляд и ослеплял подобно яркому свету.

В груди все сжималось от отчаяния, а живот ныл от тупой боли, словно бы мой ребенок понимал, насколько сильна моя обида, и чувствовал, как несправедливо со мной обошлись.

Сюаньлин поднял с пола свое письмо покойной супруге, и его взгляд сразу же потеплел, стал спокойным и нежным. Он даже не посмотрел на меня, погрузившись в воспоминания о далеком, но прекрасном прошлом.

– А знаешь… – вдруг произнес он.

Что я еще должна знать?

– На самом деле, то, что ты похожа на Ваньвань, это твое благословение.

Я едва не расхохоталась ему в лицо. Что? Благословение? А может, проклятие? Взглянув на императора, я ощутила, как холод вытесняет из моего сердца все чувства. Сюаньлин был для меня недостижимым и чужим. Разочаровался не только он, но и я. Все эти годы он любил не меня, а ту, кто уже покинул этот мир.

Дверь скрипнула, и в комнату проскользнула хрупкая девушка. Увидев меня, она попятилась, а я в этот момент припомнила, что Линжун, как и мне когда-то, дозволили заходить к императору в любое время.

Ее лицо сияло, а щеки розовели, как облака на закате. По сравнению со мной, измученной и изможденной, она казалась свежее и моложе.

– Что-то случилось? – спросил Сюаньлин.

Линжун покосилась на меня, словно не решаясь говорить, поэтому императору пришлось повторить свой вопрос. Наконец она робко произнесла:

– Придворный лекарь сказал, что супруга господина Чжэня и сын тяжело больны и их уже не спасти.

Она еще не успела договорить, но из ее глаз уже полились слезы, придавая ей несчастный вид.

Ань Линжун подошла ко мне и подала руку, чтобы помочь встать, и обеспокоенно сказала:

– Сестрица, ты только сильно не расстраивайся. Ты же беременна.

Я знала, что она говорит это не просто так. В моих глазах стояли невыплаканные слезы, и сквозь них ее лицо казалось искаженным и пугающим. Подойдя поближе, та, кого я считала подругой, усмехнулась и прошептала:

– Никого уже не спасти!

Во мне вспыхнула ненависть, настолько сильная, что хотелось кричать. Я уже собиралась оттолкнуть ее руку, но тут живот пронзила острая, мучительная боль. Мне казалось, что он вот-вот лопнет. Осенний воздух обдал холодом, роса сегодня готовилась смениться инеем. Бледный лунный свет осветил мое лицо. Руки безвольно повисли, и последним, что я увидела, был подол чужой красной юбки, скользящей по полу подобно кровавой реке.

Боль пронзала мои внутренности подобно ножам. Я задыхалась. Как же больно! Пот покрыл все тело и насквозь промочил одежду. Его было так много, словно во мне бурлили бесчисленные потоки. Суставы трещали один за другим. А потом послышались крики. Кто это кричал? Мучительные крики терзали мое сердце. Каждый участок кожи болел так, будто готов был разорваться на части, я почти слышала этот треск. Что-то внутри меня давило, пытаясь вырваться наружу.

Я ничего не понимала, но слышала голоса, которые меня подгоняли:

– Тужьтесь! Тужьтесь!

Мне привиделись цветы абрикоса. Нежные шелковые лепестки опускались на плечи. Именно тогда я решилась вступить в борьбу за власть в гареме.

В нашу первую ночь во дворце Июань Сюаньлин крепко обнял меня и сказал:

– Твои искренние чувства станут моим сокровищем. Я никогда их не предам.

«Танец встревоженного лебедя» был грациозен, но потряс не его, а мое сердце. Мама говорила, что этот танец предназначен для любимого человека.

Летом в павильоне Ифу он рисовал мне брови, и казалось, что он опьянен счастьем.

– Твоя любовь, – говорил он, – для меня дороже всего на свете.

Поздним вечером мы сидели у западного окна при мерцающем свете свечей. Кто-то занимался каллиграфией, кто-то сочинял стихи. Мы были обычной супружеской парой.

В разгар весны, когда цвели груши и осыпали нас лепестками, похожими на снег, он нарисовал мне на лбу «Прелестную грушу» и от души рассмеялся:

– Хуаньхуань! Я так счастлив! Ты носишь моего ребенка!

Лицо Сюаньлина сияло весенним теплом, но в следующий миг стало торжественно серьезным. Указав на яблоневые цветы в моих волосах, он сказал:

– Мы с тобой молоды и проживаем самое счастливое время нашей жизни. Давай цвести вместе, как эти цветы на одной ветке.

А затем он добавил:

– У императора в гареме может быть сколько угодно