Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

место с таким умыслом, чтобы каждый мог видеть поданный ею сигнал. Куницей проворной бесшумно скользила по постам, кивком, жестом отвечая на безмолвные вопросы воинов, понимая их без слов.

На том берегу солдаты уже выгоняли к воде старателей с застывшими, отупевшими, безразличными ко всему лицами, занимали привычные для надзора места. Демира как раз оказалась у лёжки Булата с Далером, подмигнула обоим, бросила быстрый взгляд на рудник и вдруг прянула вперёд, приникла к укрытому сосновыми ветками лазу в скале, дрогнула плечами и поспешила закрыть ладонью рот, боясь себя выдать. Обернулась. Булат смотрел на неё с тревогой, а когда увидел искрящийся в её глазах смех, выдохнул облегчённо.

— Что там? — беззвучно шевельнулись его губы.

— Знакомец старый, — еле слышно шепнула она. — Ведь предупреждала его! И опять попался! Живым его бери! — приказала.

Булат поднял вверх два пальца, коснулся виска, кивнул. Окинул цепким взглядом надзирателя, на которого указала Демира. Большой мужик, но рыхлый, будто просевший грязный сугроб под весенним солнцем. Совелые глаза его на сером, заросшем густой щетиной подбородке ничего не выражали, смотрели поверх вяло двигающихся согбенных фигур, разбирающих лопаты, поправляющих сита на промывочных корытах. Он казался старше своих лет, будто болезнь или душевное потрясение ускорили его время, приблизили старость.

Булат обернулся назад, перехватил взгляд Далера.

— Знаешь его? — прошептал.

Бывший оброчник отрицательно покачал головой. Надзиратель стряхнул с себя остатки дрёмы, выдернул из-за пояса кнутовище, размотал, щёлкнул хлыстом в воздухе, прикрикнул на рабов, замахнулся. Те вздрогнули, привычно вбирая головы в плечи, задвигались быстрее. Булат увидал железный крюк, торчащий из правого рукава надсмотрщика, хмыкнул:

— Должно быть, Демирина работка. Недоделка. Нынче небось закончит.

Далер длинно выдохнул, в который раз ощущая своё сознание раздвоенным: половина в ужасе закрывала глаза, прижимала к ушам ладони, не желая видеть и слышать того, что свершится сейчас. А другая смотрела отстранённо, с молчаливой скорбью, принимая неизбежность происходящего, как мученический дар очищения, готовясь ощутить её боль, как собственную. Проникнуться её отчаянием. Пустить по венам её ярость. Умереть и возродиться из тьмы и праха.

Из-за скалы медленно поднималось солнце, выбеляя поверхность реки, рассеивая молочный пар тумана, припудривая позолотой высветленную кору обновлённых древесных ветвей, клювики зелёных листьев в набухших почках, бордовый глянец ольховых серёжек. Замершие в засаде разбойники почувствовали прикосновение тёплых лучей, улыбнулись, поводя плечами, расправляя закаменевшие, напряжённые спины. Хороший денёк выдался. Точно на охоте стерегли добычу, а не таились в схроне для свершения кровавой мести.

Свист отпущенной стрелы взрезал рассветную тишь. Взлетела она над рекой, пламенеющим остриём слилась с огнём солнечным. Разбойники проводили восхищёнными взглядами короткий полёт — сигнал к атаке — и выпустили вослед свои стрелы за миг до того, как опомнились надзиратели и рванули луки с плеч. Не успели.

Уже выбегали из леса внезаконники, валили с ног тех, кого живыми брать было велено, вязали им руки. А мёртвые остались лежать на берегу, вперив застывшие очи в безмятежное голубое небо.

Рабы стояли, лопаты опустив, глядя отупело на остывающие трупы хозяев, на воинов, взявшихся из ниоткуда, что налетели стремительным ветром, сокрушили сошедшей лавиной. Трудно ворочались мысли в их головах, отвыкших думать, не доходило, что освобождение пришло вот так, нежданно, легко и просто.

— Да вы никак одеревенели, пеньки? — гоготнул Бардаш, подбежал к худому, болезному с виду мужику, тряхнул за плечо. — Бросай лопату! Кто же в праздники работает? Давайте, хлопцы, просыпайтесь! — Подскочил к другому, потормошил его. — Всё, отмыли своё!

Старатели бестолково сбились в кучу, не зная, чего ожидать, ни о чём не спрашивая, а внезаконные по-хозяйски уверенно прошлись по лагерю, осматриваясь, шумно переговариваясь, без труда отыскали в избушке главного сундук с мешочками добытого золотишка: крупненькие слиточки, мелконькие, песочек, чешуйки. Вынесли на берег, дивясь, что немало намыть успели, даром, что сезон только начался. Богатыми оказались родные земли атаманши!

Поволокли припасы из лабаза, да разобрать не успели, вышли на берег те отрядники, что в засаде сидели вместе с начальницей. Она шла впереди, на полшага по обе руки от неё следовали Халзан и Булат, за ними ступал Далер, а после остальные. Когда реку по мели переходили, осознал бывший оброчник естественность построения войска. Так всегда было: первая она, а чуть позади, но побачь неё братья, а следом прочие. Как у волчицы, ведущей стаю, направляющей истребительную силу, — по флангам два вожака, её телохранители, сильнейшие воины, за их спинами молодые, сильные волки, и прикрывают их старшие — сокрушительный резерв.

Внушительно смотрелось небольшое это шествие, несущее в себе неумолимость возмездия, главенство праведного суда. Легко и быстро шла по броду Демира, вспарывая голенищами высоких сапог тугую гладь воды, привычно неся у перевязи на рукояти меча правую руку и левой придерживая на плече лук, щуря зло и презрительно глаза, кривя губы. Ступали рядом Халзан и Булат — матёрые, полные кипящей, сдерживаемой до поры ярости. Её правая и левая длани карающие, вестники смерти, жрецы тёмной богини, в которой угас свет.

Рабы и полонники обернулись, молча смотрели на тех, в чьей воле теперь оказались их жалкие, никчемные жизни. И тот, с крюком вместо правой кисти, затрясся вдруг ещё крупным, но одряхлевшим телом, заорал истошно, осел на песок, будто под колени подсекли его, завалился на бок, забился, суча ногами, пуская изо рта пену. Оцепенели парализованные страхом старатели, глядя на корчи надсмотрщика, боясь и представить, какую кару уготовили ему внезаконники.

— Что ты тут падучика робишь? — рявкнул Силан, схватил ведро, шагнул к реке, черпанул воды и выплеснул на бьющееся на песке тело. — Кого обдурить решил? У меня братушка падучей маялся, видал я эту напасть, меня не проведёшь!

Пленный прихлебнул воды, щедро залившей и рот раззявленный, и нос мясистый, нечистый, в чёрной спорынье, и закашлялся, перестав извиваться, точно бесноватый. Теперь лишь головой дёргал, воду из себя выхаркивая.

— Силанка, из тебя целитель, как из говёшки дротик! — ржали разбойники. — Одну хворь излечил, другую наслал!

— Оступитесь от его, хлопцы, не то чахотку подхватите!

— Эй, знахарь, кашель ему уйми уже, покуда требуху наружу не выплюнул!

— Не велика потеря, ежели и выплюнет, — хмыкнула, подойдя к пленнику, атаманша.

Тот, увидев её над собой, завопил, визг кашлем перемежая, пробовал уползти, червем в песок зарываясь. Демира брезгливо ткнула его в бок носком сапога, приказала своим:

— Поднимите!

Силан шагнул к надзирателю, схватил за шиворот обмякшую кучу безвольного тела,