Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

У кромки воды стоял Далер, смотрел, как разлеглось, разнежилось солнце на вершине горы. Прежде там высился ослепительно белый храм, а ныне под золотыми лучами чернели лишь обгоревшие столбики колонн.

Бывший мытарь, что рассуждал ещё вчера про отличие человека от зверя, узрел теперь горькую разницу меж истиной и догмой. Он сделал выбор молниеносно, не усомнившись ни на миг. Он предпочёл преступить самый важный из древних законов — «не убий», чтобы её не увидеть убитой. И осознал, что будет преступать его столько, сколько потребуется, чтобы отвоевать для неё ещё один день, ещё один час. Так же, как это делали Халзан и Булат, раз за разом, раз за разом.

Вчера ещё мирный, не воин, сегодня он сурово и смиренно принял данность и верность неправильного выбора, пополнил собою братство её погасшего, закрытого заслонкой затмения солнца.

Он не обернулся на шорох её шагов, лёгких, но неумолимых, безошибочно узнаваемых, как угадывают поступь возлюбленной и пришествие смерти.

— Дай! — потребовала Демира.

Не оборачиваясь, он протянул ей стрелу, жаждущую оборвать её путь, но вкусившую лишь каплю его жизненных сил. Демира разомкнула пальцы Далера, каждый последовательно, медленно, благоговейно, превращая и это действие в ритуал, приняла стрелу, будто взяла на руки замершую перед броском змею, разозлённую, растравившую долгий голод малой кровью. Солнце отразилось в железном языке, лизнувшим жалкую малость живительной красной влаги, и, казалось в ярком весеннем мареве, что дрогнул он в нетерпении.

Всё носило сакральный смысл в этот голубой, пронизанный солнечным светом, прозрачный весенний день. Внезаконники молча стояли на холме. Ждали.

Демира вынула из-за пояса клочок ветоши, обмотала обагрённый кровью наконечник стрелы, подожгла от горящей ветки. Бездымным пламенем занялась плотно намотанная тряпка.

Обжигающий обруч опоясал бёдра воительницы, сполз от поясницы к животу. Она сняла с плеча лук, вложила калёное древко в струну тетивы, сомкнула пальцы на оперённом конце, потянула, одновременно поднимая оружие и выцеливая мишень. Внизу живота ширился, разрастался горящий шар, выжигал нутро. Демира стиснула зубы, не дозволяя боли отвлечь разум от цели.

Пальцы Далера легли поверх её пальцев, отвели её руку дальше, усиливая натяжение тетивы, замерли на миг, предвкушая скорый полёт стрелы. Демира взяла чуть правее, и рука Далера последовала за её рукой. Она повернулась, перехватила его взгляд — серый, стылый, неуступчивый, и разжала щёпоть пальцев, отпустила захват.

В бескрайней синеве небес лениво ползли раздёрганные кудели облаков, полупрозрачные, будто обрывки сновидений. Самое растрёпанное махнуло распутным подолом, закрыло собою светило. Кривлялось бесстыдно, растопыривалось, заслоняло золотой лик белёсыми лохмотьями. Не смутилось солнце, как не смущается острый взор упавшей на ресницу паутинкой, дальше катилось по небу, верша великое своё дело, щедро и безвозмездно изливало на землю свет, одинаково всех одаривая: и праведников, и грешников, и самым наилучших, наипречистых, и тех, под чьей поступью стонала, прогибаясь, земля.

Сквозь рваную, размётанную ветром занавеску облака пролился в реку каплями расплавленного золота солнечный свет, растёкся по воде сверкающей плёнкой, крошками жёлтого сахара осиял белый песок, осыпал светлые волосы Далера и тёмные косы Демиры.

Изломанные тонкие лучи заскребли окровавленный наконечник, выщербили в нём золотые ямки. И благословила лучница стрелы полёт, даровала ей свободу.

Треньк отпущенной тетивы прозвучал, как последняя нота, спетая смертельно раненой птицей, и разом смолкли, замерли все лесные звуки. Живой мир мгновенно понял неотвратимость и беспощадность свершившегося, оцепенел, задержал дыхание.

Стрела пролетела стремительно, очертила пространство огненной дугой, и, как отпустила её Демира, так и её отпустило. Боль, узлом связавшая бёдра, разжала когти, прорвался раскалённый комок, рассыпался. Медленно, густо поползла по ноге кровь. Демира уронила на песок лук, вдруг ставший непомерно тяжёлым, но приземление стрелы проследила. Она не могла промахнуться, и, увидев, как вспыхнуло на том берегу, усмехнулась, облизнула холодные, сухие губы. Огонь запетлял оранжевой змеёй, заполз за кустарники и вгрызся в твердь скалы.

Далер наклонился, поднял лук, протянул Демире раскрытую ладонь, она накрыла её своей, и будто на мгновение стали прозрачны их пальцы, засветились изнутри. Но то, конечно же, было игрой отражения солнечных лучей от реки, то почудилось ожидающим их внезаконникам.

Атаманша и ведьмак, бывший мытарь, восходили на холм неспешно, а за ними стонала, дрожала переполненная нежданным бременем гора. Когда огонь коснулся её каменного тела, она ахнула испуганно и покорно, подобно девушке, впервые принявшей в своё лоно мужчину, и гул в её недрах начал шириться, всё нарастал, как протяжный вой нестерпимой боли или неземного наслаждения.

Демира и Далер, не размыкая рук, поднялись на возвышенность, повернулись к горе, взметнули вверх стиснутые в замок пальцы, и опять солнце пронзило их своим светом, проткнуло острым лучом, во все стороны разбрызнуло иглы мелких белых стрелок.

Халзан и Булат подошли и встали позади. Остальные, охваченные любопытством и страхом, приблизиться не решались. Да и незачем, отовсюду было видно происходящее.

Гора истошно закричала, как роженица, извергающая из себя новую жизнь, очертания её стали нечёткими, колеблющимися. Задрожала земля под ногами людей, покатились с холма вниз мелкие камешки, попрятались в норы суслики; ящерки метнулись под корни деревьев, затаились.

Замерла на миг гора, утихла, а потом исторгла последний оглушительный вопль и разорвалась, разбрасывая во все стороны каменные глыбы, давая выход новорождённому огненному потоку.

Дитя насилия, безжалостное к своей матери, с торжествующим рёвом ворвалось в безмятежный мир, явило ему приход разрушителя. Мстя за нарушенный в горных недрах вековой сон, оно уничтожило свою колыбель, обрушило в реку каменные глыбы, засыпало её русло, спалило росшие на склонах деревья и кустарники.

В грохоте камнепада тонули крики перепуганных людей. Кто-то сквернословил, кто-то молился Кроносу, кто-то каялся в грехах. Демира смотрела, как исчезают с лица земли останки её храма, её веры, держала за руку Далера. Они не двигались, не произносили ни звука, стояли подобно статуям богов, безмолвно взирали на вершившийся армагеддон.

Долго расходились клубы пыли и дыма над каменной рекой, что похоронила настоящую, живую реку. Под толщей гранитных плит навсегда остались погребены тайные коридоры вместе с сокрытой в их колодцах кровью земли. Медленно просачивалась сквозь глыбы вода, слабыми ручейками пробивалась, искала выход, натыкалась на твердь и разбивалась об неё в бессилии. Местность изменилась до неузнаваемости. А солнце всё так же проливало вниз живительный свет, как делало это тысячи лет от сотворения мира.

Демира отпустила руку Далера и пошла к своим. Разбойники расступались, давая ей дорогу, смотрели с почтительным суеверным страхом на атаманшу свою, способную