Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

— Придержи! — велела Демира, вынимая из ножен кинжал.

Пленник орал нескончаемое пронзительное: «А-а-а-а!», точно лишившись разом и речи человеческой, и рассудка, но расслышал за своим воплем, понял, что она сказала.

— Я ж тебя предупреждала, Огрызок! — Голос атаманши звучал мягко, с насмешливым сожалением, с каким до дурачка доносят, чтобы в портки не гадил, до нужника дотащил. — Я ж тебе говорила: ещё раз попадёшься, ещё что-нибудь от тебя отрежу! — напомнила вкрадчиво, почти нежно. — Ну, так и не серчай тогда! — заключила неумолимо, примерилась, захватила в горсть его волосы на затылке, назад голову запрокинула, оглядела, пальцы вбок переместила и коротко, резко взмахнула кинжалом. Крепко хрустнуло, будто тыквенную корку взрезали, брызнула на песок тёмным гранатовым соком кровь. Наказанный взревел, захлебнулся воплем, обвис в руках Силана, и разбойник перестал держать его, уронил, как ненужный пустой мешок, отошёл в сторону. Огрызок больше уж не орал, сипел сорванной глоткой, мычал, обхватив ладонями голову. Кровь струила меж пальцами правой руки, мутные слёзы текли по багровой, перекошенной морде некогда грозного, уверенного в свой силе вояки.

— На, — Демира наклонилась к жалкому дрожащему телу и сунула за пазуху рубахи отрезанное, — всё, как договаривались!

— Обычаю не изменяет! — хмыкнул Булат зло и понимающе. — Как завела, так и идёт! Не берёт чужого!

Халзан молчал, сведя к переносью брови и сжав в нитку красиво очерченные губы. Далер смотрел, не веря тому, что видел. Внезаконники, стоявшие поодаль, перешёптывались, головами качали. За зиму успели подзабыть лютость командующей, а теперь разом вспомнили.

— Чего она от его оттяпала?

— Ухо же! Слепой, не видишь? Вон кровища как хлобыщет!

— Перевяжи его, Силан! — потребовала Демира.

Разбойник передёрнул плечом, с отвращением оглядел наказанного.

— Начальница, он обоссался, — буркнул, брезгливо морщась.

— А это у него обычное дело! — кивнула она согласно. — Когда клешню ему отрубила, он и вовсе обосрался. Надо мной галившись, не подумал, что придёт черед отвечать до обсёра. Перевяжи срань эту, — повторила требование. — Покуда тут побудет, чтобы всё видел. После отпустим, хай возвертается к своему господину, пёс помоешный, поклон ему от меня передаст. Расскажет, что тут было.

— Чую, затейливое представление ожидается! — хихикнул ничем не смущённый Булат. — Поглядеть невтерпёж!

Атаманша обернулась, смерила его взглядом, от которого кровь в венах застывала у всякого, да только не у её ближника, ей под стать горячего и беспощадного.

— Если бы я тебе сказала, что он со мной делал, — проговорила Демира негромко, — ты бы до вечера его на кусочки крошил.

— Пальцем только щёлкни! — усмехнулся Булат. Нехорошо усмехнулся. Когда вот так усмехаются с показушным беспечным весельем, волосы на загривке дыбом встают, ногам от подошв жарко делается, и колени немеют, идти не можешь, будто вступил в портал преисподней, и смерть, долгая и трудная, уже тянет цепкую холодную руку, чтобы схватить, потащить в свой чёрный кровавый рот и жевать, молотить, перетирать острыми железными зубами.

— Не нужно, — остановила Булата Демира, — я сама.

Бросила короткий взгляд на прочих пленников, глубоко вздохнула. Запрокинула голову, посмотрела в бесконечную лазурь неба, провожая плывущие по нему длинные узкие ладьи перистых облаков. Медленно, нехотя отворотила взор от высот голубых, опять оглядела пленённых. Подошёл Халзан, взял её за руку, крепко, почти до боли стиснул в своей ладони её пальцы. Булат со спины обнял подругу, так же крепко сжал её плечи и отпустил, толкнул вперёд.

— Иди! — потребовал неумолимо.

— Час пробил, — добавил Халзан.

Демира подошла и посмотрела врагу в глаза, надменные, полные презрения, как в тот последний для её сродников день. Две прошедшие зимы не изменили его лицо. Она видела навсегда врезавшийся в память хищный прищур глаз; острый, тонкий, загнутый книзу, как клюв у коршуна, нос, плотно сжатые, искривлённые в брезгливой ненависти губы. Сквозь его облик беспощадная память подсовывала ей, разворачивала в пожелтевших пергаментных пальцах кровавое полотно незабываемой картины: истерзанное тело младшей сестры, подобное кукле, которой наигрались злые мальчишки и выбросили. В алой луже валялась она с вывернутыми руками, с задранным на голову подолом. А рядом остывало тело другой сестры, живот вилами распорот, на льняном переднике неразличимы узоры, вышитые красными нитями, красным от крови стал белый передник, размылись петушки и солнышки из мелких, ровных крестиков. А перед воротами в амбар лежало тело третьей сестры, страшное, растрёпанное, в сбитом на затылок платке — алом, цвета крови, залившей её грудь. Демира видела железную подошву сапога на сестриной шее, как опускалась она, долго, медленно, давила, втаптывала с наслаждением в землю. Демира слышала рёв огня, стоны и крики умирающих, вдохнуть не могла, грудь теснило, ноздри забил тяжёлый, душный запах крови, железа и пота.

Она рванула негнущимися пальцами ворот рубахи, захватила пересохшим ртом глоток воздуха. Безмолвно, не издавая ни звука, стояла и смотрела в пустые чёрные глаза врага. Он не отводил взгляд и не говорил ни слова.

Бесконечно долго длилось это молчание. Разбойники замерли, не двигались, даже, казалось, перестали дышать. Лишь плеск воды да птичье пенье мешались в застывшую в тягостном ожидании тишину. Наконец, крючконосый разомкнул искривлённые губы и выцедил признание, как одолжение:

— Недооценил я тебя, выходит.

— Выходит, так, — уронила Демира.

— Хочешь поквитаться? — Он усмехнулся, выказывая снисходительное понимание.

— Поквитаться? — повторила она раздельно, обкатывая во рту каждую букву этого слова. — Чтобы мне с тобой поквитаться, мои хлопцы должны поехать в твои родные места, убить твоего старика-отца, изнасиловать твою жену, переломать руки твоим сёстрам, а потом их тоже изнасиловать, разбить об стену головки твоих младенцев, а потом сжечь всех твоих соседей. Но разве виноваты они в том, что ты зверя хуже? Нет, — уверила Демира, — не поквитаюсь. А просто тебя убью.

— А что моя смерть изменит? — спросил он с издёвкой.

— Смерть, — раздумчиво и негромко протянула атаманша, — разная бывает. Бывает быстрая и милосердная. Бывает долгая и мучительная.

Булат коротко, зло рассмеялся. Халзан не проронил ни звука.

— А что она изменит? — повторил крючконосый, кривя губы, точно наелся перекисшей капусты. — Рудник ты себе не вернёшь. Другой отряд, числом больший, чем твои отщепенцы, пришлёт государь и расхлещет вас вчистую.

— Тут ты опять меня недооцениваешь, — холодно заметила Демира, обернулась к своим и приказала всё