Разделенный - Брайан Кэтлинг

не было никакой цели сохранить ее в целости. Она не собиралась и не планировала подниматься на цыпочках по лестнице и выдыхать ужасный дым в комнату на чердаке, в то время как было слышно, как Мета двигается где-то в другом месте, в башенке камеры-обскуры. Она сделала это импульсивно, ожидая лишь небольшого чуда для своей печальной тети. Но не того ошеломляющего смысла и абсолютной радости, свидетелем которых она только что стала. Она шмыгнула носом и вернулась на свой наблюдательный пост у верхнего окна, которое слегка приоткрыла, чтобы проветрить помещение и позволить его свежести прогнать ее чувство вины. Во внутреннем дворе трава высотой по колено колыхалась от легкого ветерка. Повсюду витал аромат листвы и деревьев. Теперь, когда мельницы и каучуковые мануфактуры замолчали, а подавляющее большинство горожан уехало, все запахи, созданные человеком, исчезли или рассеялись.

Она слышала, как кто-то сказал, что Ворр вторгся в Эссенвальд, чтобы вернуть его себе. И она представила, как за крепкой стеной Кюлер-Бруннена город преображается, как корни, стволы, ветви, сучья и виноградные лозы охватывают все вокруг. Ящики теперь казались странной частью всего этого; они утратили свою деревянную чистоту. Лишайник и мох начали покрывать их поверхность, пока они стояли там, ожидая, когда их откроют, словно часовые или статуи императоров и поэтов какой-то давно забытой империи в каких-то давно забытых руинах в ее заросшем саду. Ровена знала, что однажды, после того как Мета уйдет, она останется наедине с ящиками. Когда внутренний двор потеряет свое значение и все булыжники мостовой окажутся выброшенными зеленой, настойчивой растительностью, она будет стоять среди полностью выросших деревьев с ломом в руке. На мгновение она погрузилась в эту мысль, пока порыв ветра из Ворра не сотряс стекло.

ЭПИЛОГ

И как роза познается по своему аромату, огонь виден по своему жару… Ибо у девственниц будет корона, называемая ореолом… после торжества Всех Святых постановили отмечать поминовение всех душ[50].

Золотая Легенда[51]

ЛОНДОН, 1940

Завтрак для них был накрыт в баре, где пахло еще сильнее, чем раньше, — застоявшееся пиво и табак боролись с терпким антисептиком.

— Ах, Англия, — провозгласил Николас, оглядывая пустую комнату. Солнце за окном дергалось между зеленым и желтым. Дождь или сияние.

Ребенок хозяина принесла дымящиеся миски на недавно вымытый стол и молча указала, что это для них. Гектор был очень голоден и жадно поглощал лежавшую перед ним густую серую пасту.

— Это очень вкусно. Что это?

— Овсянка, я думаю, — сказал Николас.

— Замечательно, — сказал Гектор, высыпая содержимое крошечной сахарницы в свою тарелку.

За этим последовали толстые ломтики недоваренного бекона и жидкая яичница-глазунья.

— Восхитительно, — сказал Гектор, забыв обо всех годах умного поведения за столом и набил себе рот едой, не переставая говорить. — Что это? — Он помахал вилкой с кожицей бекона перед Николасом.

— Свинья, — ответил тот без всякого интереса. — По-моему, вы называете это мясом свиньи.

Гектор некоторое время в затруднении смотрел на насаженный на вилку жир, затем проглотил его, приговаривая:

— Очень вкусно.

— Наслаждайся, мой друг, это будет последний раз, когда ты попробуешь его в течение очень долгого времени.

Гектор этого не слышал. Язык победил уши в трепещущем восторге.

Час спустя они шли обратно через высокую траву, где летнее утро одержало серьезную победу над тенью дождя, его тепло агрессивно пробилось через первоначальный холод. Все более яркий свет и необъятность неба заставляли все вокруг сиять и подчеркивали каждую частицу его существования в этом мире.

Они подошли к высоким покосившимся воротам, которые много раз чинили и переделывали заново.

— Летопись округа, — сказал Николас, потянувшись, чтобы поднять черную железную цепь, под тяжестью которой все это удерживалось на месте, как спящее ожерелье.

На другой стороне, чуть дальше, они перелезли через ступеньку в другом заборе, а затем остановились и посидели там некоторое время, молча вдыхая запах ставшего ближе моря. Справа от них раскинулось кукурузное поле, которое светилось оптимизмом, обмениваясь желтизной с необузданным солнцем. Гектор наблюдал, как вдалеке медленно проплывает серый пароход; казалось, что судно идет по приглушенным колышущимся волнам.

— Время идти, — сказал Николас, встал и посмотрел на раскинувшиеся пески, цвет которых менялся от падающей воды к восходящему свету. Красота утра наполняла все пространство вокруг них. Птицы заполонили воздух, перекликаясь с исчезающими облаками; чайки кружились на свободе, скворцы собирались в дымные кружащиеся стаи. Скоро должны были прилететь ласточки. Море отступило, влило себя в расщелину между выступающими скалами суши, забилось в какую-то впадину глубиной в тысячу фатомов. Пресная вода с холмов стекала в шлюзы песчаной аорты Лондона, всасываясь в соленую воду миллионами притоков и вен эстуария. Можно было слышать, что все струйки, как одна, шепчутся над дышащей грязью, которая лопается, глотает и отпускает, вздыхая, когда она снова подчиняется тяжеловесной гравитации.

— Прекрасный день, — крикнул Николас, обращаясь скорее к птицам и яркому свету, чем к Гектору, который ненадежно сидел, закутавшись в пальто, на доске, разделявшей старый деревянный забор пополам. Николас назвал это место «перелаз». Шляпа и шарф Гектора скрывали его лицо. Его перчатки, ботинки и отвороты брюк были покрыты песком и брызгами грязи. Его глаза наблюдали, как спадает сверкающая вода и длинноклювые кулики гребут против быстрого течения. Сумятица, которая была в его понимании, уже исчезла. Большая доза Божьего «энзима доброты» была получена во время его сна. Он не испытывал ни страха, ни трепета перед тем, что скрывалось под водой. В конце концов, это была, по меньшей мере, его третья жизнь. Много лет назад он предал себя смерти путем бесцветной фильтрации в доме престарелых имени Руперта Первого в Гейдельберге. Он разыграл свою кончину в постоянной температуре и погружал все свои воспоминания и маленькие достижения в один из многочисленных снов в ничего, для которых этот дом и был создан. Там не было никого, кто мог бы оплакать или даже заметить его уход. Чапеку — если суперинтендант действительно переживет его — возможно, будет не хватать его приятных упражнений по преодолению раздражения, которые приносили облегчение. То, как обстояли дела в фатерланде, означало, что все правила изменились, даже элементарные, которые контролировали и обусловливали саму жизнь и смерть. Николас был прав, предотвратив его возвращение. Все ядовитые сплетни, которые он слышал по «кошачьему усу», радио Былого, стали правдой. Он никогда больше не увидит Германию, в которой прожил столько лет. Кроншнеп вплелся в утренние звуки, и Гектор повернул голову, пытаясь установить его место, выныривая из своих мыслей, которые исчезали одна за другой по