Разделенный - Брайан Кэтлинг

Мета поднялась по лестнице, ведущей к башенке и камере-обскуре, с камнем в одной руке и бумагой в другой, со смятением на сердце. Сильный ветер дул в открытое окно в комнате на верхнем этаже; листья метались и трепетали где-то далеко снаружи, и несколько штук упали отдохнуть рядом с гудящими струнами. Мета осторожно положила камень на белую бумагу письма, которую она разгладила и которая плавала, как чистый островок, в тенях высокого помещения. Она сидела и наблюдала за инертной концентрацией напряженности вокруг письма, какая-то часть ее надеялась, что процесс подаст знак или активизируется без ее участия в качестве катализатора.

Внизу хромал больной город, выполняя все обязанности, какие только мог найти, чтобы занять себя теперь, когда все основные отрасли промышленности закрылись. Небо тлело и образовывало огромные облачные топки, подпитываемые лучами заходящего солнца. Ласточки сшивали воедино расстояние и близость. С севера приближался Ворр, приближался так незаметно, что его не могли заметить немногие оставшиеся горожане, передвигавшиеся с обычной человеческой скоростью. Но камера-обскура открыто смотрела в другое время и видела все. Мета знала, что объектив открыт, и весь день проецировала изображения на себя. Она взяла камень и бумагу и отправилась выполнять поручение, устроившись поудобнее на низком табурете и разглядывая устройство, пытаясь рассмотреть его объективно. Оно занимало почти всю комнату, а небольшое пространство вокруг него не давало возможности отойти назад. Ее спина касалась стены, а ноги в сандалиях касались деревянной обшивки круглого основания. Рядом с ней лежали камень и бумага. Она запустила руку под юбку и начала ощупывать округлые формы, которые за последние несколько лет затвердели. Изогнутая чаша обскуры находилась над линией ее глаз. Она не хотела видеть внешний мир и не хотела, чтобы он видел ее. Вместо этого она устремила взгляд своих темных глаз на пылинки, которые кружились в падавшем луче. Приближались сумерки, и мягкий голубиный свет утратил свое тепло. Скоро стемнеет, и камера будет фиксировать только невидимость и проецировать на ее обнаженную впадину. Жестокое унижение на складе уничтожило все следы ее распускающейся сексуальности. Месть и забота заняли свое место, и теперь они оба были удовлетворены. В Мете не было пустоты. Не было желания заполнить ее и не было отсутствия. Ее сердце и вены были полны. Так что пытаться изобрести все это казалось несправедливым и извращенным. Затем что-то шевельнулось в ее памяти. Это был подслушанный разговор между Гертрудой и госпожой Сиреной. Они говорили об Измаиле. Мете не нравилось подслушивать чужие разговоры, но в данном случае у нее не было выбора. Она была в соседней комнате, когда они начали разговаривать всерьез. Сбежать, не объявив о своем присутствии, было невозможно, и она уже была слишком смущена, чтобы сделать это, поэтому подождала, пока они закончат, а затем ушла, чувствуя себя раскрасневшейся и виноватой. Измаил, о котором они говорили, не имел почти никакого отношения к чудовищу, которое было причастно к смерти ее отца. И можно было представить себе того, о ком они говорили, без какой-либо ссылки на осужденного убийцу. Гертруда начала разговор с того, что опровергла те качества, которые так привлекали обеих женщин. Они вместе рассмеялись, чтобы избавиться от собственной глупости. Они разозлились на его обман, затем, во время паузы, Сирена упомянула о его занятиях любовью. В течение следующих пятнадцати минут, пока они шептались, каждая из женщин уговаривала другую сдаться или поделиться интимными подробностями их соития. Раздавались смешки, вздохи и недоверие, граничащее с ревностью. Они обе согласились с его замечательной выносливостью и аппетитом. Они были менее красноречивы по поводу его уникальной анатомии. Спиралевидная форма пениса Измаила и его способность вытягиваться и скручиваться в такт биению его сердца все еще оставались за рамками подробного обсуждения. Многое из того, что они говорили, Мета не поняла. Но что-то в их тоне, в срывающихся голосах и хрипоте в горле заставляло ее трепетать и таять.

Внутри ее влагалища все сжалось. Прежде чем она успела осознать, что происходит, от первого же содрогания земли ее ноги сильно ударились об основание камеры, бедра изогнулись, а мышцы ног напряглись. Комнату разорвал шепот барабанов. Она прижала руку ко рту, когда ударила более глубокая волна, заставив ее вскрикнуть. Теперь она была во власти оргазма, и это заставляло ее тело петь и кричать, отступать и обнимать, сжиматься вокруг ее автоматически двигающейся руки, когда ее несло по течению в неистово раскачивающемся потоке ее оглушительного тела. Затем открылся выдвижной ящик. Она заметила это краем глаза, и какая-то часть ее с триумфом направилась к нему, чтобы рассмотреть. Остальное оставалось неподвижным вокруг основания ладони, дрожащего дыхания и биения пульса, наполнявшего погруженную в полумрак комнату. Наконец, испугавшись, что ящик снова исчезнет, она убрала руку и попыталась восстановить свое сознание. Она встала и выпрямилась. Вот он, деревянный язычок, на дне ящика. Она осторожно осмотрела его, осторожно приподняла и прикоснулась к влажной расщелине под ним. Вокруг стоял странный запах. Когда она убедилась, что знает как можно больше о его простой, но загадочной структуре, она подняла камень и вставила его в углубление, разрешив язычку закрыть его. Она смотрела, как проецируемый город постепенно тает, пока барабан ее аорты пульсирует в такт закрытия. Выдвижной ящик задвинулся обратно, и поверхность белого диска изменилась навсегда.

Небсуил доставил эту посылку Мете, и теперь ему предстояло выполнить еще одно задание, прежде чем он сможет вернуться в уединение своего чумного острова. Он отнес другой камень сливового цвета, который был найден в глазу гиены, на побережье и прибыл в дом Морских Людей в эстуарий реки сразу после рассвета. Прошлой ночью там проходила церемония, и многие люди еще спали на берегу или возле своих низких хижин. Рядом не было охранников, которые могли бы допросить его, поэтому он нашел дорогу к тому, что, очевидно, было самым важным жилищем в деревне, сел снаружи и стал ждать. Несколько часов спустя из дверного проема, пошатываясь, вышла огромная древняя женщина. Ее тело было покрыто татуировками, а руки в крови. Она посмотрела на старого шамана, который сидел, скрестив ноги, и спокойно пил воду из меха из козьей шкуры. Он поднял руку и покрутил ею над головой, словно изображая невидимую корону.

— Я пришел, чтобы встретиться с Однимизуильямсов, — сказал он.

После того, как все формальности были выполнены и его