Разделенный - Брайан Кэтлинг

реки и обратно через лесную подстилку в поисках спокойствия склада, где так долго жил в нежном безмолвном камне. Голубой туман, которая так оживлял его, становился тусклым и слабым. Археоптерикс добрался только до рабского барака на окраине города, прежде чем усталость и прозрачность заставили его остановиться и спрятаться. Его страстное желание снова превратиться в камень не было подкреплено мерцающей энергией, которая была на исходе. Он нашел старый колокол, взобрался по веревке и устроился в паутине, повиснув вниз головой под защитой толстой латуни, выкрашенной в красный цвет.

Охранник приплясывал и пронзительно кричал, стаскивая с плеча цепляющегося урвогеля, а другой рукой все еще дергал за звеневший колокол. Он не знал, что это было за существо, которое вцепилось в него, но знал обо всех отвратительных и смертоносных животных, обитавших в буше. А также о паразитах Скила и легендарных ужасах, которые процветали в Ворре и время от времени выползали наружу, чтобы причинять раны и злобу ни в чем не повинным рабочим людям. Урвогель слабо трепетал в его руке, колокол звонил, и лимбоя рассеялась, не обратив на звон никакого внимания. В дверях своего дома появился Вирт.

— Что происходит? — рявкнул он танцующему охраннику.

Амади с ним не было, она занималась какими-то делами в помещении для размножения по другую сторону ограды. Он повернул свои слепые глаза обратно в дом и крикнул: «Домино».

Охранник, наконец, освободился от цепких лап археоптерикса и теперь пытался стряхнуть с руки цепляющуюся паутину. Он отпустил веревку колокола, чтобы снимать паутину другой рукой. Домино была рядом со своим хозяином, готовая сразиться с любым, кто осмелится приблизиться. Она огляделась и принюхалась к пустоте на территории. Затем она увидела охранника и его огромную махающую руку. Ее грязная крупица мозга вычислила, что это был единственный возможный агрессор, ради наказания которого ее призвали. Она посмотрела на своего хозяина, затем снова на танцующего человека и вспомнила сладкий вкус человеческих пальцев. В ее огромной костлявой голове вспыхнули цель и восторг. Вирт, не имея ни малейшего представления о том, что происходит, почувствовал только разлад и возможную личную опасность, поэтому, когда гиена зарычала и тем самым показала близость опасности, он отдал команду, которая освободила ярость зверя.

— Хватай, — сказал он и попятился в дом.

Домино спрыгнула с крыльца и помчалась к рабскому бараку. Стражник наконец стряхнул урвогеля со своей руки на дощатый настил, где теперь лихорадочно топтал его подбитыми гвоздями ботинками. Белое размытое пятно увидело, что его цель разделилась, и решило сначала разделаться с большим. То, что уже было искалечено, никуда не уйдет, и она могла бы доесть его, полакомившись прыгающим человеком, который теперь был на удивление неподвижен.

Гильдия лесопромышленников распалась. Ее уважаемые старшие члены собрали все, что могли, и покинули Эссенвальд, предоставив его самому себе. Только Тэлбот и Креспка сохранили веру в спасение и обновление: Тэлбот из-за своей непоколебимой веры в организацию и командование, а Креспка потому, что не мог смириться с реальностью жизни в другом месте, где тяжелые ужасы респектабельности были невыносимыми. Он был слишком стар, чтобы выработать новый моральный кодекс; он знал, где и как умрет, и какому удовольствию будет предаваться во время этого процесса. Но это было до того, как он увидел тех лесных существ на окраине города.

Большая часть семьи и друзей Креспка уже покинули Эссенвальд, и у него остались только две последние шлюхи, которым он заплатил за то, чтобы их накачали наркотиками, и которые имели значение только для него. И один старый слуга, который ежедневно приносил ему новости и сплетни о том, что происходило по ту сторону его запертых на засов дверей. Именно слуга объявил, что лес разросся по краям северных улиц и деревья там были не молодыми, а полностью взрослыми. Креспка надоела вся эта чепуха, и он решил пойти и посмотреть сам, прихватив для защиты крупнокалиберный пистолет, на всякий случай. Первые пять минут он шел быстро, затем обвис и перешел на свой обычный пыхтящий шаг. К тому времени, когда он добрался до начала северных улиц, он сражался за каждый вздох и был вынужден делать паузы в своем медленном продвижении. Воздух изменился. Уже почти стемнело, когда он увидел, что в конце улицы сгущаются тени леса. Он выругался из-за невозможности этого, решив, что это какая-то оптическая иллюзия, пока свисающие лианы не запутались в его волосах и не оцарапали лицо. Его затуманенные глаза расширились, и он уставился на них, не веря своим глазам. Это была правда, все это было правдой. Он яростно протер глаза, и в этот момент в темноте леса зажглись другие. Сначала только два, затем четыре, а затем и сотни. Глаза, в которых был свой собственный свет, интенсивность которого становилась все более пугающей. Первые четыре глаза выдвинулись вперед, показав, что это два человека, мужчина и женщина, как ему показалось. Он уже собирался выкрикнуть оскорбления и приказы в адрес их черных блестящих тел, когда они слились в одну форму. Затем другие глаза собрались вокруг них, создавая впечатление бесформенного, но прочного сгустка огромной разумной силы. Он застыл на месте, пока что-то не зашевелилось перед ними, что-то на четвереньках, собака или что-то похуже. Он вспомнил дикую ручную гиену Вирта и то, что она сделала с Флейшером. Он потянулся за пистолетом, но его руки слишком сильно дрожали, и он уронил оружие в густую траву, скрывшую его ботинки. Голое животное, стоявшее на четвереньках, подняло голову, и Креспка побледнел, увидев полное безумие в глазах того, кто когда-то был преподобным отцом Гервасием Лютхеном. Его дикие растрепанные волосы и борода потеряли всякий цвет. Его зубы и ногти на ногах превратились в острые обломанные клыки и когти. Его обнаженное тело было покрыто сетью узловатых вен, извивавшихся под шелушащейся кожей, которая также была покрыта виноградными лозами и смятыми листьями. Без всякого предупреждения зверь-Лютхен прыгнул на Креспка, вскарабкался на него и заставил старика попятиться, крича от боли и страха. Затем зверь убежал в темные, пустые улицы.

Креспка, рыдая, повернулся спиной к глубине леса и ко всем тем, кто подошел к его новому периметру, чтобы посмотреть на него. Он чувствовал на себе их взгляды, когда попытался убежать. Он был на полпути по улице, когда кто-то сильно ударил его в спину, чуть пониже почек. Он уже потерял уверенность. Теперь он был жертвой, и каждое оскорбление еще больше уменьшало его в размерах. Он