Разделенный - Брайан Кэтлинг

Стрелок не собирался начинать разговор с невежественным чернокожим и перепроверил длинную ленту с патронами, которая проходила через шарнирные челюсти отверстия в башне. Плагге наблюдал за этой бессмысленной сценой и начал раздражаться. Он подошел к широкоплечему грязному водителю.

— Почему ты оставил свой двигатель? Ты должен находиться там, мы скоро будем готовы к отъезду.

Мерин посмотрел на Плагге, потеющего в своей тесной темной униформе, вытащил из кармана просторного комбинезона тряпку и вытер ею лицо.

— Я смотрел на этот пулемет. Мне нравятся машины, бвана.

— Мне все равно, что тебе нравится, возвращайся к двигателю и оставь этого солдата в покое.

— Какой у него калибр? — спросил Мерин, потягиваясь и дотрагиваясь до ствола.

Плагге уставился на наглую руку, ласкающую оружие. «Не трогай его, это приказ», — рявкнул он.

— Тридцать миллиметров?[48]

Внезапное громкое шипение нетерпеливого двигателя привлекло их внимание. Мерин мгновенно отступил назад, игнорируя миниатюрного Плагге, как будто его здесь никогда и не было. Из рядов спешащих солдат послышались свистки. Офицеры отдавали приказы. Над головой кружили птицы, одни встревоженно слетали с деревьев вокруг станции, других привлекала суета. Так много людей всегда означало еду. Выше, под тонким покровом облаков, лениво описывали круги более темные и крупные птицы. Их глаза размером с кулак подсчитывали количество мяса.

На Мерина накричали в его душной, похожей на печь кабине, за галлонами кипящей воды и жестким сдерживаемым огнем. Ему дали солдата, чтобы тот поддерживал огонь. Человека, который ни разу с ним не заговорил. Мерин дотронулся до своей груди, а затем до изображения ангела в сломанной раме, прикрепленной проволокой к толстой черной стали. Он открыл горло пронзительного свистка паровоза, и белый пар со свистом вырвался из плотного влажного воздуха, как бритва из подушки. Он отпустил тормоз и открыл дроссельную заслонку. Влажная чувственная мощь пришла в движение, поршневые сердца двигателей наполнились и предвкушение разрядилось. Тяжелая череда перегруженных платформ покатились вперед, пытаясь обрести импульс, спящий в рельсах. Солдаты, инженеры и офицеры приготовились и начали получать удовольствие от движения. Это должна была быть хорошая вылазка, логистическая тренировка в огромном лесу, раскинувшемся перед ними. Приятная и полезная в отличие от запутанных сражений и смущающего кровопролития, свидетелями которых некоторые из них были в начале года. Протянутая через лес железнодорожная ветка будет полезной и для гражданского строительства, хорошим подарком в тактике вторжения.

Прошло двадцать минут, и все признаки и звуки поезда исчезли. Птицы вернулись на деревья и платформу в поисках покоя или кусочков пищи. Птицы покрупнее улетели, следуя за мясом. Один человек остался в трепещущем пространстве, лишенном людей. Антон Флейшер стоял неподвижно, пока последние колебания не растаяли в рельсах.

Черное лицо оборотня пульсировало, пока он вел беглеца обратно на более широкую тропу. Если Измаил все еще был под тяжестью блестящих муравьев, значит, он изменился. Даже походка этого человека, если он действительно все еще был человеком, была другой: более спокойной, неторопливой, отмеченной грацией, которой раньше не было. Остальные лимбоя приблизились и закрыли глаза, в то время как Измаил ходил среди них, поднимая свои кипящие руки над их головами. Каждый опускался на колени, пока вся толпа людей не оказалась под ним. В кронах деревьев повисла тишина, как будто впервые в жизни им было за чем наблюдать. Птицы умолкли, ветерок стих, и каждый лист, каждый шорох, казалось, ощущали свой вес и прикладывали его к тонкому магнетизму, который держал все вместе. Был слышен только звук стрел, попадающих в ветви и падающих сквозь них.

Конечно, лесу не было никакого дела до мимолетной жизни людей. То, что произошло, было моментом размышления. Преломлением в безупречном безразличии Ворра, когда неземное сияние бездушных нашло сочувствующий показатель, согласующийся с их непрозрачностью. Ворр прекрасно отразил это преобразование, проявив столько же сочувствия, сколько посеребренное стекло испытывает к тем, кто вглядывается в него.

Двое сопровождавших их охранников последовали за лимбоя. Третий остался, прижав ухо к рельсам. Зрелище, открывшееся перед ними, превзошло все их ожидания: коленопреклоненные лимбоя что-то напевали. Между ними пронесся низкий стонущий звук. Измаил стоял в центре толпы, держась черными скрюченными руками за голову, чтобы муравьи могли свободно перемещаться, образуя единую массу из некогда отдельных частей его анатомии. Охранники переглянулись и вытащили пистолеты из кобур, затем повернулись и побежали.

Модеста быстро двигалась впереди своего искалеченного отряда, по-прежнему пуская стрелы высоко в кроны деревьев перед собой. В ее колчане, ощетинившимся стрелами, кишели муравьи. Их становилось так много, что пятнистая женщина заколебалась, не желая прикасаться к этой яростной массе. Деревья здесь росли очень густо, и жилистые лианы сильно переплетались между собой. Продвигаться вперед стало невозможно.

— Киппа, иди сюда, — позвал Лютхен.

Масса ухмыляющегося юнца врезалась в них, когда он встал за их низкими спинами.

— Ты не мог бы убрать немного этого и расчистить проход? — спросил священник, указывая на спутанную массу.

— Киппа может, — сказал он, наклоняясь между ними и чуть не сбивая стройную женщину с ног от своего энтузиазма. Он запустил свой огромный кулак в виноградные лозы и яростно разорвал их на части. — Киппа может.

Они все смотрели вперед, когда услышали это. Звук, похожий на то, как будто животное пробиралось сквозь густой подлесок, совсем рядом. Они съежились, ожидая, что кабан, носорог или кто похуже ворвется в их хрупкое пространство. Затем они увидели, что это не что-то приближалось, а что-то уходило. Огромная шрапнель листьев, обломанных веток и выдернутых лиан взметнулась и взорвалась в нескольких ярдах от них.

Вассидрус исчез, его унесло вбок через подлесок на высоте земли.

— Быстрее! — крикнул Лютхен, сам не зная зачем, и они втроем бросились к дрожащему отверстию в густой зелени. Сквозь разорванный лоскут можно было разглядеть массу его тела и макушку заостренной головы, которые быстро удалялись, окруженные желтыми гирляндами движения и всепоглощающим зловонием антропофагов. Они тащили его все дальше и дальше в непроницаемую листву.

— Они забирают его! — крикнул Лютхен, скорее чтобы выразить свое изумление, чем сообщить об этом. Но Киппа теперь понял и издал ужасный крик поражения, затем всхлипнул, еще, еще и еще — его плач почти заглушил голос Вассидруса.

— Заткнись, — закричал священник слюнявому гиганту. — Слушай…

— Они съедят его, съедят целиком, — всхлипнул Киппа.

— Слушай.

Сквозь треск ломающегося дерева и шорох земли был слышен другой звук — воркование и повторение единственного, застрявшего в колыбели слова, которое произнес прерванный младенец.