Разделенный - Брайан Кэтлинг

вытянутую форму, которая крепилась к концу длинного, покрытого пятнами шеста. Ее умение обращаться с амулетами, снадобьями и ножами не уступало мастерству ее матери, Ирринипесте. Лук был более совершенным, чем тот, что сделал ее отец. Француз был полностью человеком и поэтому восприимчив ко всем видам неопределенности и неясности. Его лук был сделан из безупречных материалов, но его конструкция была испорченной и неумелой. Ее лук был сделан из мерзких и испорченных материалов, но изготовлен с мастерством и духовным совершенством, что делало его гораздо более совершенным созданием. Лук ее родителей был создан для дальновидности и быстротечности. Сверкающий фиолетовый предмет в ее руках был создан для защиты и мести. Она повертела его в липких руках, ощущая тепло шелковистого клея на своей коже. Затем она положила его сушиться там, где ни одно животное не осмелится к нему приблизиться. Завтра, после долгого и бодрящего сна, она приступит к изготовлению стрел. Она отпустила старого священника, который уже несколько часов не произносил ни слова, и собрала все обрезки, мелкие кусочки и неиспользованные сухожилия, сложив их в плотный мешок — после того, как они высохнут, Киппа скормит лакомые кусочки своему драгоценному подопечному, приобретшему новую форму. Все было сделано, и она почувствовала, что может подтащить постель к луку и свернуться калачиком вокруг него. Но сон прогнала череда приступов, которые ожидали своего часа, чтобы проникнуть в ее тело. Она вскрикнула и изогнулась, когда они схватили ее, в то время как серьезный и голодный лук сидел рядом с ней. Через тридцать часов она потеряла сознание, изнеможение дало о себе знать перед следующей чередой судорог. Старый священник сидел рядом и пытался вытереть ей лоб и накинуть тонкое одеяло, которое отказывалось ее укрывать. Она пыталась укусить его и царапалась, как обезумевшая и сдерживаемая рысь, ее руки и ноги были скрючены, как когти.

Когда она пришла в себя от спазмов, ее изможденное и опустошенное тело двигалось только ради того, чтобы заставить лук работать и использовать его инстинкты возвращения домой, чтобы увести их дальше в Ворр. Она сказала ему, что лук должен быть подарен, что их встреча в сердце вечного леса будет желанным результатом великой судьбы. Лютхен сказал, что это не то, о чем ему говорил Одинизуильямсов. Она смотрела на него, пока он говорил. Ее темные, решительные глазах отрезали его страстное желание. Когда до нее дошел смысл его слов, он заметил, что в ней что-то изменилось физически. Он вгляделся внимательнее, его пытливые глаза пытались проникнуть сквозь врата ее пристального взгляда. Изменилась ее кожа, изменился рисунок, форма и распределение светлых и темных пятен. Пигментация сдвинулась, появились новые континенты и острова поменьше. Он так восхитился ее новой картой и ее способностью трансформироваться, что чуть не забыл, о чем они говорили. Она, однако, продолжала настаивать на том, что лук будет передан кому-то, с кем ни один из них не был знаком.

В течение того времени, пока им приходилось ждать, пока лук высохнет, они получали подношения в виде еды от антропофагов, которые прятались, оставляя им мертвых животных и грубые миски с едкой кашей, от которой немел рот. Запах орды карликов с каждым днем становился все сильнее, и Лютхен предположил, что их число увеличивается. Он не знал, кто они такие и почему следуют за ними. Ждали ли они как союзники, ученики или как каннибалы, готовые полакомиться падалью? Их постоянное незримое присутствие будоражило его и без того расстроенный разум и периферийное зрение, и пистолет «Марс» оставался взведенным.

Когда, наконец, лук был натянут, лишь небольшое пятно грязи оставалось на нем после каждой тяги. И когда Вассидрус выздоровел и перестал реветь, они двинулись вперед, следуя по пути стрел.

Модеста ждала, туго затянув каждый узел на луке своими маленькими руками. Ждала приступа, который закружит ее, как дервиша, пока она сгибала натянутую силу. Когда настал нужный момент, она направила стрелу в небо и выпустила ее из своего звенящего лука, отправив ее в полет в непроходимый лес. Звук, который издала тетива, заставил всех замереть на месте. Это были обрывки слов, как будто приглушенный голос сохранился в сложенных слоях костей и сухожилий. Когда стрела описала свою падающую дугу, это, казалось, воспламенило голос внутри его напряжения. Лютхен придвинулся ближе к Модесте, и она пристально посмотрела на него.

— Я хочу понять, что было сказано, понять его значение, — сказал он.

— Это за пределами твоего понимания, — прошипела она, выбирая следующую стрелу. Он вздрогнул от трепета ее силы, как будто она прошла по его могиле, остановилась и посмотрела сквозь землю на его бесстрастную, лишенную кожи усмешку.

Они пробивались и прорубались сквозь подлесок и устойчивую паутину свисающих лиан и вьюнов. С каждой стрелой ее решимость росла, а уверенность старика уменьшалась. Он знал, что они ходят кругами. Он знал, что должен что-то предпринять, прежде чем ее видение приведет их всех к гибели. Сила, исходившая от нее, таяла с каждым движением лука, с каждым эпилептическим кружением и сменой направления. Магия, которая удерживала их вместе и сдерживала антропофагов, исчезала. Он знал, что она была прямым потомком легендарной Ирринипесте и что все существа на этом континенте благоговели бы перед ней, если бы ее уникальность не была прямой причиной Имущественных войн. Он наблюдал за кустами, видя, как желтые существа с другой стороны подглядывают за ней и пытаются говорить о ней. Именно их страх и поклонение удерживали злобные челюсти вдали от их шей. Это, и ничего больше. Так он думал до тех пор, пока последняя стрела не рассекла пополам рану железнодорожного пути. Все они слышали отвратительный визг, доносившийся из леса накануне, и представляли себе, как там убивают самых огромных и мерзких зверей.

Работающая половина лимбоя в течение десяти дней рубила и укладывала деревья. Поезд, который должен был прибыть, забрать древесину и заменить ее следующей сменой рабочих, опаздывал. Но, конечно, никто этого не заметил. Для лимбоя ожидания не существовало. Для лимбоя поезда не существовало. Как и разницы между днем и ночью, бодрствованием и сном. Только надзиратели требовали этих постоянных перемен, замечали уровень усталости и считали дни. Лимбоя знали, как есть и срать, вот и все. Все остальное им приходилось делать, когда на них кричали. Во времена Уильяма Маклиша один врач провел над ними несколько экспериментов. Пара мужчин погибла из-за его любопытства, но он доказал, что команда была единственным механизмом управления их существованием. Команды,