Разделенный - Брайан Кэтлинг

избранной цели: жителей Эссенвальда, которые из-за своей близости стали подопытными кроликами. Как старые, так и новые горожане становились все более злыми и неудовлетворенными. Беспокойными и эгоистичными. Мелкие конфликты приобрели более жестокий и безжалостный характер, а крупные конфликты были поглощены военным нашествием. Раскол между племенами стал слишком велик, и все защитные ворота между черными и белыми пали. Семьи с маленькими детьми уже покидали город. Предзнаменования разочарования и презрения были обнаружены во внутренностях и пророчествах звезд. Ходили слухи о новых болезнях. Поговаривали даже, что вернулась отвратительная чума под названием «Касание»: зараза, которая ранее уже свирепствовала в Эссенвальде, вызывая ужасные увечья и болезни, паранойю и подозрительность у всех его жителей.

Никто даже не замечал, что лимбоя постепенно пробуждаются от своего сомнамбулизма, который был так удобен их хозяевам на протяжении стольких лет.

Теперь все оставшиеся в живых лимбоя покинули рабский барак и решительно направились в Ворр. Они шли по рельсам, пока те не стали разрушенными и опасными. Повсюду были разбросаны тела мертвых и умирающих людей в военной форме. Один из офицеров собирал менее покалеченных и трудоспособных, мастерил носилки и вообще пытался навести хоть какой-то порядок среди обломков. Когда он увидел, что они приближаются, он проорал приказы, приказав им собраться здесь и начать помогать переносить хромых и умирающих обратно в Эссенвальд. Лимбоя проигнорировали его, как и все остальное. Офицер снова закричал, выплевывая кровь, оскорбления на искаженном немецком, потому что у него были выбиты все зубы. Он задохнулся в приступе кашля, когда лимбоя просто прошли мимо, не обратив внимания ни на него, ни на страдания, которые его окружали. От двигателя все еще шел пар, его раскаленная сталь гноилась в лужах высыхающей воды. Казалось, что на него наступила, как на жестяную игрушку, нога неосторожного взрослого.

У штурмбаннфюрера Генриха Кейталя закончились слова, кровь капала на его форму. Как такое могло случиться, что такого было в этом проклятом лесу и в этой невероятной стране, которые настаивали на его поражении? Он не мог допустить, чтобы это повторилось. Он доставит раненых обратно в Эссенвальд и начнет все сначала, только на этот раз он не будет утруждать себя попытками разобраться в их устаревшей железной дороге. Он разобьет эти старые рельсы и построит железную дорогу заново. Он сожжет все деревья до единого, если это будет необходимо, и проложит маршрут от устья реки до края Конго. На нем будет выбито его имя. Он спланировал это и сказал об этом вслух, обливаясь кровью во время своего обращения. Он приведет с побережья больше войск, и они сломают барьер этого места. Ничто не встанет у него на пути. Не было никого и ничего, что могло бы подавить или остановить его решимость и его путь. Большинство его живых слушателей испытывали слишком сильную боль, чтобы слушать его, но это привлекло внимание небольшой группы заинтересованных лиц, которые сочли звучание его голоса и запах его крови наиболее привлекательными. Они бочком пробрались вдоль слепой стороны разорванного вагона, который он использовал в качестве трибуны. Их лица сочились слюной, из-за чего их желтая кожа казалась яркой и оптимистичной.

Ближе к саду, на утоптанной тропинке, стояла фигура гораздо более высокого роста, которая не проявляла никакого интереса к приближению лимбоя, а они не проявляли никакого интереса к нему. Его тело было покрыто длинными колючими шипами. Его руки были заострены и выглядели так, словно были сделаны из оторванных крыльев вороны или какой-то другой крупной черной птицы-падальщика. Он мотал из стороны в сторону своей щетинистой, утыканной перьями головой и сокрушался над разорванной картиной в искореженной рамке. Он слышал о таких вещах, которые жили за пределами леса: постоянные размышления Слухов о том, как, по их мнению, должны выглядеть он и другие Былые. Он посмотрел на изуродованную гравюру с изображением одного из светлых ангелов Уильяма Блейка, которая когда-то украшала кабину высоко ценимого паровоза Мерина. Иметь одно из этих зеркал означало, что он мог бы стать им: смотреть в обе стороны, общий свет. Это могло бы даже означать, что если бы он покинул лес, то смог бы забрать свою видимость с собой, а не заставлять ее следовать за собой позже. Бог в своей мудрости устроил это разделение, чтобы служители древа не отвлекались на внешний мир и не думали о том, что могли бы стать его частью. Единственным способом побега был анабиоз. Разбитая картинка, которую он держал в руках, могла придать ему какое-то измерение, даже несмотря на то, что она была испорчена и ее совершенство утрачено. Его руки были неспособны к ремонту, даже если бы он знал как. Только Слухи имели такие таланты. На секунду он поднял глаза на проходящих мимо лимбоя и подумал, не попросить ли их починить ее. Потом он увидел их глаза и не стал утруждать себя. Пока лимбоя шли, каждый из них подал знак высокому существу, прежде чем продолжить свое путешествие, чтобы найти свое собственное зеркало совершенства. Затем он увидел еще одного Слуха, который стоял среди обломков и пристально смотрел на него. Когда Слух приблизился, Былой увидел, что тот смотрит не на него, а на разбитую картинку, которую он держал в руках. Слух был весь в крови и сером пепле; он протянул свою поврежденную руку и заплакал. Слезы растворили пепел, обнажая влажную черную кожу под ним, оставляя две прямые параллельные линии на его большом лице. У Былого не было выбора — ему придется отдать картинку и искать источник для размышлений в другом месте. Он вернул картинку владельцу. Мерин взял ее и прижал к груди, после чего, прихрамывая, побрел обратно в Эссенвальд.

Охранник в рабском бараке заснул. Проснувшись, он увидел, что дверь открыта. Запирать ее никогда не было необходимости; до сих пор не было места, куда могли бы пойти лимбоя, ни причин для этого. Он заглянул внутрь и обнаружил, что там пусто. Они ушли. В панике он схватился за веревку пожарного колокола, который висел снаружи на краю здания. Никто никогда им не пользовался. Никто никогда не пытался. Он дернул за веревку и вытянул из колокола приглушенный звон. Он дернул снова, и тонкое полупрозрачное существо обрушилось вниз, приземлившись ему на плечо и затылок. Почти исчерпавшая себя частичная схема полуживого археоптерикса вцепилась своими хрупкими, похожими на карандаши костями в охранника, чтобы не упасть еще ниже. Он прополз, махая крыльями, свой путь от