Эльфийский апокалипсис - Екатерина Насута

– А ноги подними, закинь… на что-нибудь. И спину расслабь.

– Я была маленькой, когда она появилась, но я помню. Я жила с дедом. Маме плевать, папа никого, кроме мамы, не видел. Дед меня любил. А тут Любима… несчастная. И все начали ее жалеть. Нет, я тоже, но… Мама умерла, а Любима осталась. Я старше, значит, мне надо оберегать, опекать, растить. Ничего особого от меня не требовалось, были водянички, которые с ней нянчились. И со мной, конечно, но мне казалось, что все жалели только ее. А я уже большая и понимать должна. И принимать дела рода, ведь больше некому. В общем, как-то оно и получалось. С одной стороны, сестра и ближе нет никого, а с другой… я завидовала. Это я уже понимаю, потом разбиралась… Передумала прилично так. Завидовала буквально всему.

– Рассказать тебе, кому я завидовал?

– И делал подлости?

– Ну не то чтобы… но есть такое, чем не стану гордиться.

– У всех есть такое, – отмахнулась Василиса, закрывая глаза, – я же… Понимаешь, она была как солнечный лучик… Светлой, ясной, веселой. И легкой-легкой. Не думала ни о чем. Дела… какие дела, когда день чудесный. Или вот кредиты… как-нибудь расплатимся. Ферма, остальное существовало словно вне ее понимания. А дед все повторял, что я должна быть сильнее, что раз старше, то и опекаю. И что она не создана для дел, а род держать кому-то надо. Я и держала как умела. Ну а потом она встретила этого урода. Точнее, тогда он мне показался самым удивительным мужчиной, кого я только знала. Хотя кого я знала…

– Он умер? – на всякий случай уточнил Кошкин.

В голове засела мысль, что надо бы убедиться, что этот замечательный мужчина и вправду умер. И не объявится вдруг.

– Мы были разными. Я мрачная и всегда недовольная: заботы, проблемы, дед болеет. А она будто и не чувствовала ничего. Точнее, воспринимала все как-то иначе, что ли. Она пыталась поддерживать. И поддерживала. После смерти деда я бы точно свихнулась, если бы не ее свет. А любовь сделала ее еще ярче. Я же… я завидовала. Не рассказать, как завидовала. Даже не свету. Легкости. И этому умению отложить проблемы на потом. И любви. Мне хотелось так же, хоть немного, а ко мне только Свириденко сватался, тот еще, старый. И я раздумывала, не согласиться ли. – Хорошо, что не согласилась. – Это бы многие проблемы решило… Но не смогла. А он взял и умер. Нет, не из-за моего отказа. Ну я полагаю, что не из-за него. Так вот, Анатолий сперва просто заботу проявлял. Как о сестре. Взялся за дела. И у меня появилось свободное время. Впервые за годы. А он как-то так разговаривал, что с ним становилось легко. И я смеялась…

Да, проверить надо будет.

А то мало ли…

– Потом небольшие знаки внимания. И я сама, честно говоря, не поняла, где и когда мы преступили грань. Я преступила. Когда это внимание стало… другим. И почему я не оборвала… Хотя знаю почему. Только он смотрел на меня, как на красивую женщину.

И когда тело обнаружат, закопать поглубже.

Кошкин даже памятник поставить готов. Массивный такой. Увесистый. Чтоб покойный не выбрался. Может, кол еще? Для надежности.

Матушка говорила, что это все суеверия, но… Суеверия суевериями, но с колом Кошкину будет как-то спокойнее.

– Да и женщиной я себя почувствовала. Ну и пел он хорошо. О любви, о том, что ошибся, что я ему нужнее. Что я его воздух. Ну и всякое разное. Что Любушка его не понимает, она слишком юна и наивна, что они поспешили и надо разводиться. Она поймет и все такое… Я и таяла. Если бы я тогда не поплыла, как воск в жару, он бы не смог так вольно распоряжаться деньгами. И с долгами было бы легче, и в целом… Но однажды он просто исчез, а мы остались – две беременные дуры в одной жопе и с кучей долгов. Так что как-то так… невесело.

– Она тебя не простила?

– Сначала… Нам обеим было сложно. Это самое странное. Мы возненавидели не того, кто втравил нас в дерьмо, и не себя, а друг друга. Орали. В первый вечер, когда выплыло, как оно и что, почти всю посуду перебили. И дом делить взялись. А потом Любиму потянуло в купель. До того все было спокойно, а тут раз и… она застывает, разворачивается и уходит. А я остаюсь. Одна. Как мечтала. Она там, а я тут. В большом-большом пустом доме. Нет, она вернулась, но… как бы не совсем. Она даже вне купели будто бы спала. И как я ни пыталась, не смогла добудиться. О нем мы больше не говорили. А там и проблемы накатили, которые надо решать. И одна я уже не справлялась. Люба тоже впряглась, дети. То, другое… А она уходила и уходила. Совсем ушла. И вот вернулась… – Василиса помолчала. – Понятия не имею, что будет дальше.

– А кто имеет? – пробормотал Кошкин, вытягиваясь. Сидеть на костяном быке-диване было на диво удобно. Всяко удобнее, чем на голой земле. За спиной что-то происходило, но оборачиваться и смотреть было лень. – Разве что вельвы эльфийские, но, вот честно, не рекомендую.

Фыркнув, Василиса ответила:

– Теперь с хозяйством, думаю, наладится. Девочки новые контракты подписали, а старые отвалились, и долги разгребем со временем. Я не особо и нужна. Ежели теперь и купель держать не станет, можно выехать куда. Всегда хотела мир посмотреть.

– Посмотрим.

– Вот ты не можешь найти себе девицу какую-нибудь?..

– Какую?

– Подходящую! Чтобы из хорошей семьи, с репутацией…

– Могу, – подумав, сказал Кошкин. – И семья будет. И репутация. Но автомата не будет. И что я за ней носить-то стану? А если серьезно, то эти, из хороших семей и с репутацией, меня пугают.

– Ты ж только стоматологов боишься.

Зря она это сказала. Пока молчала, зуб не ныл. А тут разболелся, и так пакостно, с подергиванием, затишьем и последующей острой резкой болью, отдающей прямо в челюсть.

– Стоматологов я тоже боюсь, – Павел прижал к щеке руку, – но они неизбежное зло. А девиц избегать пока получалось. Понимаешь, подходит к тебе такая нежная и трепетная, смотрит глазищами своими…

– Зуб?

– Зуб.

– Дай сюда… да у тебя воспаление вовсю! Ты чем думал, а?! Ладно, не отвлекайся, давай про девиц… значит, подходят и смотрят?

– А то. Прям уставятся и ресницами хлоп-хлоп. – Боль откатывалась, и Павел вдруг ясно осознал, что в жизни себе не простит, если не женится. Ладно,