Дневник благодарности - Наталья Куценко

Мне не хочется расстраивать ее лишний раз и говорить, что этот день меня уже давно совсем не радует, а скорее напоминает о том, что будет после него.

— Ну, восемнадцать лет, как-никак, дата важная.

— Я… Наверное, я бы просто посидел дома. Вас и девчонок мне вполне хватит, — говорю я. — Ну и Сашка еще.

— Ну ладно, как скажешь, — отвечает она. Я мельком бросаю на нее взгляд и вижу, что она чему-то улыбается.

***

Ночью мне снова плохо спалось. Мне уже не первый раз все снится один и тот же сон.

Я иду по лесу, мимо высоких сосен, буков и дубов. Я точно знаю, что сзади горит костер, я оглядываюсь и вижу, как его огонек мерцает между деревьев, и я знаю, что могу вернуться в любой момент. Я кого-то или что-то ищу, отхожу все дальше и дальше, а потом вдруг понимаю, что костер исчез. Что я один в огромном лесу и мне не найти дороги назад.

Я просыпаюсь резко, сердце колотится, как сумасшедшее, от страха. Нет, все хорошо. Я дома, а не в каком-то там лесу. Все хорошо — говорю я себе, на улице уже светает.

День проходит спокойно, я даже умудряюсь ответить на английском и получить четыре. Сашке я сказал меня не ждать, ведь у нее три пары, так что домой я добираюсь один.

В теле странная расслабленность, я не замечаю, как засыпаю в маршрутке, и чуть не проезжаю свою остановку, а когда прихожу домой, сразу ложусь на кровать.

Видимо, я простыл, потому что дома меня начинает сильно морозить, я заворачиваюсь в одеяло и засыпаю. Мне кажется, что я закрыл глаза всего на секунду, но вот уже щелкает дверной замок, и я слышу голоса: Настя, Ленуська, тетя Таня. Я смотрю в окно. И когда успело стемнеть? Что-то поздно они… Надо бы выйти, поздороваться, но сил вообще нет.

Тетя Таня тихонько стучит в мою дверь, потом открывает ее. Свет из коридора режет глаза.

— Клим? А ты чего в темноте? — тетя подходит ко мне. — И в постели…

— Кажется, я простыл, — голос немного хрипит. Тетя прикладывает мне руку ко лбу. Ее ладонь кажется ужасно холодной. Хотя, она ведь только что с улицы, даже пальто еще не сняла и от нее пахнет свежестью и дождем.

— Да, лоб горячий, — вздыхает тетя. — Погоди, я сейчас переоденусь и градусник принесу.

Она выходит, а в дверь заглядывают Настя с Ленуськой.

— А у нас апельсинки есть, — говорит Ленуська.

— Ты чего? — спрашивает Настя.

— Да простыл, похоже, — отзываюсь я.

— Так, а ну марш руки мыть, Насть, чайник поставь, — командует вернувшаяся тетя, включает свет в моей комнате, прикрывает дверь и садится на край кровати.

— Даже не знаю, как так вышло, — тихо говорю я.

Тетя Таня машет рукой.

— Осень ведь, обычное дело. Погода — то жарко, то холодно, да и… Настюха вон тоже частенько перед Днем рождения болеет. Все нормально.

Я смотрю, как она сбивает градусник, потом надевает очки и, чуть прищурившись, смотрит на него, потом опять его встряхивает. Может, дело в том, что она убрала волосы в маленький хвостик, или потому, что надела очки, а может, свет как-то по-особенному упал, не знаю, но в какой-то момент я вдруг увидел, как они похожи с отцом. И как я раньше этого не замечал? Нет, конечно, лицо у нее более женственное, черты мягче, но все же что-то едва уловимое есть. Может, из-за температуры я стал более чувствительным, но от этой схожести у меня начинает щемить в груди.

— Что-то не так? — тетя озабоченно поправляет очки, заметив мой взгляд, видимо, я слишком долго и пристально ее разглядывал.

— Да нет. Просто вы очень похожи… На бабушку. Я только сейчас заметил.

— Да? — она улыбается немного рассеянно и протягивает мне градусник. — Наверное, хотя раньше все говорили, что я папина дочка. С возрастом это меняется. Ты вот тоже на маму похож, но профиль у тебя ну точь-в-точь Сережкин. Когда ему было как тебе, — тетя грустно улыбается, а я сглатываю, не понимая, то ли это начинающаяся ангина, то ли из-за нахлынувших эмоций так больно в горле.

— А ваш папа, то есть дедушка, он…

— Он умер. В пятьдесят шесть. Молодой совсем. Тоже сердце, как и… У нас вообще в роду сердце слабое, так что и ты себя береги, — тетя похлопывает по одеялу, поправляет загнувшийся угол, но я вижу, что она просто пытается скрыть эмоции. — Сережке тогда двадцать четыре только исполнилось, а мне двадцать. Вроде уже и не дети, но все равно… — она вздыхает и уже собирается встать, но я неожиданно для себя хватаюсь за край ее рубашки. Она оглядывается удивленно, а потом садится обратно.

— Посидеть с тобой?

— Теть Тань, а расскажите еще что-нибудь… Папа… Редко что-то рассказывал.

— Что-нибудь… — она задумчиво снимает очки, щурится глядя куда-то в пустоту, начинает рассеянно протирать линзы краем рубашки, а потом вдруг улыбается и начинает говорить:

— Когда мы были маленькие, ну я сама не очень помню, но мне потом мама рассказывала. Мне лет пять было, ну а Сережке девять, вот. И была у нас тогда такая маленькая собачка. Болонка. Звали Щетка. Мама так в шутку назвала, хотя она и впрямь похожа была. Ее нам соседка принесла. Мы с Сережкой с ней на озеро ходили, которое над деревней, он палки бросал в озеро, и она с разбегу в воду прыгала. Хорошо очень плавала. И все он ее дрессировать пытался. Даже стало получатся, она по команде у него на задние лапы вставала, кувыркалась, в общем, отец все смеялся, говорил, что будет Сережка дрессировщиком. И вот, однажды, осенью уже, она вдруг стала лысеть. Шерсть прям клочьями лезет. А на улице холодно, так что мама ее в дом забрала, коробочку ей поставила. Думали, что все — помирать собралась. Я ревела, сидела с ней, гладила. Отец к ветеринару пошел, стал спрашивать, что, мол, с ней такое, вдруг заразное, хотя на лишай совсем не похоже. Ветеринар сказал, что, скорее всего, что-то не то съела, мол, аллергия, и нужно понять на что. Кормили ее тем, что останется, она все лопала, и кожуру от картошки и яблоки. Ну все, в общем. Так что мама стала ей специально кашу варить, а она все равно лысеет. А потом, случайно, папа подглядел, как Сережка пришел ее жалеть и сахар ей дал, пару кубиков. А сахар-то им нельзя. В общем, Сережку допросили, оказалось, что он придумал сахар как прикормку ей давать, ну чтобы дрессировать. А эта балда лопала. Когда ему сказали, что она из-за сахара заболела, он так ревел, а я с ним три дня не разговаривала, обижалась. Как-то так. Не вышло, в общем, из Сережки дрессировщика. А Щетка поправилась, только дома пожила, пока холодно было и шерсть заново не отросла, — смеется тетя.

И я тоже не могу сдержать улыбку, представляя зареванного маленького папу с полулысой собачкой.

— Давай градусник, пора уже, наверное.

Я сам смотрю на шкалу, тридцать семь и девять.

— Да, дружок, — вздыхает тетя, тоже глядя на градусник. — Лежать тебе завтра дома. Я сейчас чай с лимоном сделаю и с медом. Не будем пока никаких таблеток пить.

— Не надо, — я отрицательно машу головой. — Мне от них только хуже.

Я откидываюсь на подушку, прикрываю глаза и чувствую, как кружится голова. Тетя возвращается быстро, ставит на табуретку у кровати большую чашку с чаем и мед с ложкой в чашечке поменьше. Я делаю пару глотков, в голове немного светлеет и запах такой приятный, теплый. Мед и лимон. Есть в нем что-то такое… Домашнее, что ли.

— Я сильно горячий делать не стала, — говорит она, снова садясь на кровать. За стенкой Настя, видимо, включает телевизор,