Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

подобия Линдурмфеста у меня полегчало на душе. Мне не терпелось узнать, каких успехов Грифиус достиг в картографии. Вообрази же моё изумление, когда я обнаружил дверь башни полуоткрытой, а на мой стук и оклики никто не ответил! Неужели престарелый филин всё ещё спал? И забыл закрыть за собой дверь? Оба вывода вполне напрашивались, учитывая его возраст. Будет ли невежливо всё-таки войти в башню и проверить, всё ли в порядке? Мне ужасно не хотелось проделать этот долгий путь по холодному островному ветру впустую. Поэтому я осторожно поднялся по истёртой лестнице, громко окликая: «Эй! Грифиус?»

Ни ответа, ни звука в башне. Может быть, он улетел прогуляться? В таком случае я счёл себя вправе войти в его кабинет и подождать там — в конце концов, мы с ним одного вида и почти что родственники.

Его внушительная картографическая лаборатория оказалась безлюдной. В остальном всё выглядело так же, как я оставил при прошлом посещении: та же смесь творческого хаоса и своеобразного порядка, какая царит во многих кабинетах учёных. Прежде чем сесть на стул и ждать возвращения Грифиуса, я взглянул на его письменный стол: не лежит ли там записка, объясняющая его отсутствие.

На его бюваре лежала карта, которая, как я понял по её неповторимо искривлённой форме, должна была происходить из его собрания галлюциногенных произведений искусства. Она была необычайно мала и перехвачена бумажной лентой. На ленте, к моему удивлению, стояла надпись:

Поскольку адрес на бумажной ленте давал мне на это право, я разорвал ленту и развернул карту — дрожащими руками, как ты, конечно же, можешь себе представить, мой лучший друг Хахмед. Судя по очертаниям береговой линии, это было изображение местности у Эресунда на северном побережье острова. Когда я захотел рассмотреть её внимательнее и поднёс ближе к глазам, меня внезапно охватило жестокое головокружение. Затем я увидел быструю череду вспыхивающих картин — всё это были пейзажи с характерными чертами суровой топографии Эйдернорна: протяжённые дюны, голые лавовые скалы, унылые пляжи и так далее. В конце стремительной последовательности одно из изображений застыло — и вдруг мне показалось, будто я нахожусь посреди этой картины, как когда-то на дне моря, на поле падпарадшамидий. Я совершал галлюциногенное путешествие по карте, вызванное лёгким прикосновением. Оно было куда короче прежнего, длилось, быть может, всего несколько секунд, но картина оказалась столь отчётливой и подробной, столь ясной и реальной, что позднее я сумел зарисовать её почти во всех деталях: это был маяк, вокруг которого вихрились густые снежные хлопья. Башня была белой и стеклянной; казалось, её кирпичи сложены из ледяных глыб, припорошённых снегом и обросших длинными сосульками. Сосульки криво и косо торчали во все стороны, словно их вылепили переменчивые ветры. Я ощущал их телом, эти ледяные ветры, — так же, как тогда ощущал ледяную воду эйдернорнских ракушечных отмелей.

И тут всё уже закончилось. Я снова стоял возле письменного стола Грифиуса, дрожал и ловил ртом воздух. Мне было лучше, чем после первого путешествия по карте, вероятно потому, что нынешнее длилось совсем недолго. Но симптомы истощения показались мне знакомыми. Всё ещё словно в трансе, я вышел из кабинета Грифиуса, шатаясь спустился по лестнице и выбрался наружу. Долгий путь обратно должен был дать мне возможность обдумать случившееся. Больше всего меня занимала картина, которую путешествие по карте выжгло в моём мозгу. Это наверняка был маяк, существующий на Эйдернорне. В своём видении я отчётливо ощущал и обонял эйдернорнский воздух. Насколько я понял Грифиуса, он создавал карты лишь тех мест, которые действительно существуют. Я остановился у каретной станции, выпил горячего мятного чая и попытался привести мысли в порядок. Затем по памяти набросал обледенелую башню и долго её рассматривал. Клянусь Ормом, мне непременно нужно было выяснить, где она находится! Не связан ли он с исчезновением Грифиуса? В путеводителе ничего не сказано о башне изо льда. Единственный человек на Эйдернорне, кроме Грифиуса, которого я знаю и который наверняка осведомлён о других башнях, — это ужаска. Ничего не оставалось, как ещё раз навестить её в её кошмарной башне. Что ж, день был ещё сравнительно молод, а моё любопытство — несравненно велико. Её маяк находился не слишком далеко, поэтому я, недолго думая, нанял на станции двухконную карету, чтобы та отвезла меня к Чаечьему Помёту.

Как обычно, я ехал на козлах, чтобы по дороге немного поболтать с кучером, который, разумеется, опять оказался лягушонком. Когда мы уже довольно приблизились к маяку ужаски, карета вдруг начала сильно трястись.

«Здесь довольно неровная местность!» — попытался я порассуждать со знанием дела, но кучер покачал головой.

«Это не дорога, — крикнул он. — Это весь остров трясётся у нас под ногами.»

«Вы хотите сказать…»

«Эйдеротрясение! — перебил он меня. — Но маленькое. Беспокоиться не о чем. Остров трясётся уже миллионы лет. Пляжному овсу полезно, когда почва время от времени шевелится.»

Беспокоиться не о чем — они всегда так говорили! Я подумывал рассказать ему историю о приливной волне и морозокрысе, но предпочёл промолчать: мы уже добрались до подножия Скалы ужаски. Мне хотелось покончить с визитом как можно скорее, ведь я уже вновь чувствовал запах чаечьего помёта. Но чего не сделаешь во имя познания. Я попросил кучера подождать меня час и начал подъём.

Перед тем как подняться по лестнице, встревоженный подземными толчками, я произвёл ещё одно измерение Нахтигаллерским термометром земной лихорадки. Он показал восемнадцать с половиной градусов по Нахтигаллерской шкале. Я, правда, понятия не имел, что это означает с научной точки зрения, но спокойствия мне это нисколько не прибавило. Разница между первым измерением и этим составила целых пятнадцать градусов.

Когда я добрался наверх, там стояла лишь голая белая башня — ни единой чайки не было видно. Воняло ужасно, а издали доносился жадный визг. Я посмотрел вверх: там, под тёмно-серым облачным небом, плотной стаей кружили морские птицы, охочие до пищеварения.

«Эйдеротрясение! — крикнул знакомый скрежещущий голос. — Вот оно их и всполошило. Они этого терпеть не могут! А чего не любят они, того не люблю и я. Они чуют дурное ещё до того, как оно случится. Почти лучше, чем мы, ужаски». Инацея Анацаци, как и в прошлый раз, стояла в дверях башни. Вероятно, она предвидела мой визит,