Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

не раз удивлялся тому, как эти твари почти неподвижно сидят на волнах и не идут ко дну, словно уселись на столб. Должно быть, всё дело в перьях. Застёжка плаща немного душила меня, зато удерживала мою голову над водой. Если бы не было так проклято холодно, я мог бы оставаться неподвижным очень долго.

В самом деле, бельфегаторы, похоже, начали терять ко мне интерес. Теперь они словно дезориентированно плавали друг вокруг друга, издавали странные гнусавые и булькающие звуки и наконец двинулись к выходу из пещеры. Мне оставалось вытерпеть всего несколько секунд — и тогда я снова смогу двигаться.

Внезапно я почувствовал в ноздрях лёгкое щекотание, которое становилось всё сильнее и казалось мне знакомым. Я ощущал его в САФЮАТ после промывания морской водой, а также во время кракенфика, незадолго до того, как ударил Гукенприен.

В обоих случаях так предвещался приступ чихания, и на этот раз было то же самое. Моя аллергия! Неужели она настигла меня и здесь с опозданием, как морская болезнь в музее? Я изо всех сил пытался подавить позыв к чиханию, но он был неодолим. Я чихнул раз, другой, третий. А потом ещё семь раз подряд.

От чихания я потерял равновесие, замахал руками и засучил ногами. Голова ушла под воду, и я глотал её чашками — всё это время чихая раз за разом, частью над водой, частью под водой. Потом приступ прекратился.

Но новая волна ударила моей головой о потолок; я успел лишь ещё раз глубоко вдохнуть — и оказался полностью под водой. Пещера наполнилась водой. Я никогда не умел надолго задерживать дыхание. К несчастью, для драконгорца у меня лишь объём лёгких ниже среднего. Вероятно, именно последствия переохлаждения для мозга позволяли мне столь равнодушно смотреть смерти в глаза. А может, это было расслабление после аллергической реакции.

Вид затопленного грота был прекрасен. Вода оказалась удивительно прозрачной, а водоросли давали достаточное освещение. Здесь всё сияло синим и жёлтым. Впервые я увидел бельфегаторов во всём их великолепии и уродстве. Это были внушительно крупные, покрытые серой чешуёй и завораживающе опасные на вид существа. Разумеется, они вернулись, чтобы разглядеть виновника волнений.

Они подплывали по-звериному — как хищники, совершенно уверенные в своём превосходстве, ведь у них нет естественных врагов. Невозмутимо, ленивыми, изящными и почти синхронными движениями они исполняли завораживающий подводный балет, изысканный па-де-де смерти. Они плыли ко мне, чтобы разделить со мной трапезу, — совместный ужин при приглушённом освещении, ритуал, который соблюдают многие пары. Мне уже и не было холодно. По правде говоря, я вообще ничего больше не чувствовал, кроме полного безразличия. Говорят, именно таково обычное душевное состояние незадолго до смерти от замерзания — по рассказам тех, кому всё-таки удалось её избежать.

Что-то снова скользнуло по моей ноге! Я даже не испугался — столь нелепо безмятежным было моё душевное состояние. Может, на сей раз это была туманная змея? Какая разница! Это было лишь мимолётное наблюдение, которое меня даже слегка развеселило. Быть может, семейство бельфегаторов пригласило к ужину гостей. Хищные рыбы находились теперь всего примерно в вытянутой руке от меня. Они широко разинули свои ужасные пасти, и я отчётливо видел несколько рядов жёлтых острых зубов, один за другим, в мясистых красных дёснах, густо поросших зелёными паразитами.

Бельфегаторы

Мой мозг, должно быть, уже находился на поздней стадии своего рода анестезии, дорогой друг, ибо в этот миг я и впрямь с тревогой задумался: достаточно ли свежей воды я дал сегодня утром гумдуделям?

И тут совершенно неожиданно передо мной в воде вздулось облако. Оно походило на огненно-красный цветок, стремительно распускающийся: сперва всего с кулак, затем оно бешено разрослось, пока не заполнило почти всё моё поле зрения. Это была кровь одного из бельфегаторов, которого только что одним рывком разорвали надвое. Его внутренности плавали повсюду: печень бельфегатора, желудок бельфегатора, сердце бельфегатора. Вскоре рядом взорвалось второе облако крови и внутренностей, а затем оба чудовищных хищника, разорванные в общей сложности на четыре части, закувыркались ко дну грота, увлекая за собой изящные светло-красные шлейфы.

Из-за недостатка кислорода мой мозг, очевидно, пребывал теперь в том милосердном состоянии окончательного всеобщего размягчения, когда всё становится лишь прекрасным сном. Но прежде чем я успел окончательно проститься с этим чужим миром, нечто схватило меня за обе ноги почти болезненно крепкой хваткой.

И вот теперь, мой лучший Хахмед, мне, к сожалению, не остаётся ничего иного, как процитировать самого себя — из одного из прежних писем. Ибо для того, что возникло теперь перед моими глазами, я не нахожу описания лучше того, которое уже однажды дал. Я смотрел в лицо. А именно — в «неестественную морду из серых, зелёных и синих чешуек, с чёрными мёртвыми рыбьими глазами и мясистыми лягушачьими губами. Призрачный лик выглядел так, словно несколько голов морских демонов с эйдернорнского кладбища разбили вдребезги, а затем неправильно собрали вновь — в жуткую маску ужаса».

Это была Квакваппа! Чудовище с Дна Падпараджа-ракушек, неописуемый демон, составленный из всех живых существ морской фауны. Она с любопытством таращилась на меня своими мёртвыми чёрными рыбьими глазами. Узнаёт ли она меня тоже? Это была последняя и совершенно бессмысленная мысль, промелькнувшая в моём, вероятно, уже совершенно лишённом кислорода мозгу. Затем я потерял сознание.

Мне снились остроумные афоризмы, которые можно было выжечь у себя на лбу раскалённым лавовым тавром. Снился Грифиус, говоривший со мной голосом Данцелота. Мне снились мои потерянные зелёные чешуйки: их след вывел меня из лабиринта Города без дверей наружу, прямо в цветущий сад, который оказался огородом Данцелота на Линдурмфесте. Его населяли поющие гумдудели, питавшиеся синими цветными капустами Данцелота.

Когда я вновь очнулся, то лежал на пляже. Очевидно, кто-то удобно уложил меня на спину на чёрном песке, а голова покоилась на моём насквозь промокшем и аккуратно сложенном плаще. С тех пор, как я лишился сознания, не могло пройти слишком много времени, потому что прилив всё ещё накатывал. Я с трудом поднялся в своей промокшей насквозь одежде; из ноздрей и ушей текла вода. Меня вырвало морской водой и чем-то медузообразным. Мне было ужасно холодно, поэтому я сразу принялся двигаться: поднялся по лестнице на плато. Солнце только что село, и начинало медленно темнеть. Капая водой и дрожа от