Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

плавания. Я грёб, сучил ногами, махал и бил во все стороны всеми конечностями, включая хвост, — наверное, так же вела бы себя тонущая кошка. После надлежащей фазы истерики я немного успокоился, заметив, что, если сопротивляться утоплению, я и вправду не сразу иду ко дну. А пальцами ног я ещё мог коснуться дна.

Хлюп! Четвёртая волна. По-настоящему страшно в ней было не столько то, что с нею хлынуло столько воды, что я уже вовсе не мог стоять. Нет, страшен был тот факт, что вместе с нею через окно вплыло ещё кое-что. Я отчётливо увидел два больших треугольных рыбьих плавника, расположенных один за другим, и длинный ящеричный хвост, тянувшийся за ними, словно очень длинная водяная змея. Я сразу понял, что всё это органически связано между собой.

«Берегитесь бельфегаторов! — предупреждал кучер. — В это время года они выводят потомство!»

Зелёные яйца в странном гнезде! Это были вовсе не яйца гигантской птицы, о нет! Да и перьев в гнезде никаких не было. Это были яйца бельфегаторов! Если так, то в окно, скорее всего, только что вплыла мать этого выводка. Теперь и вправду настало время учиться плавать!

Туманный червь больше не играл роли в моих отчаянных размышлениях. Быть может, он просто растворился в воде. Добраться до окна тоже уже не представлялось возможным: между ним и мною, вероятно, таился бельфегатор. Значит, разумнее всего было как можно скорее покинуть это помещение и попытаться найти путь на верхние этажи, куда не доходил прилив. Недолго думая, я развернулся в воде и поплыл к выходу, который, я надеялся, меня спасёт. Туннель ещё не был полностью затоплен; возможно, я сумею преодолеть его, гребя и успевая при этом дышать. Сперва я продвигался лишь мучительно медленно, но затем, к своему облегчению, заметил, что от мощных хлещущих ударов хвоста плыву значительно быстрее. Пока я усердно грёб руками и время от времени бил ногами, я не тонул и быстро двигался вперёд. Разве не таково определение плавания? Я научился ему от отчаяния, за считаные секунды! И здесь дала о себе знать моя новая власть над телом и выносливость. Так я хотя бы живым добрался до следующего грота, где ненадолго остановился, чтобы сориентироваться. Достаточно было слегка сучить ногами, чтобы держать голову над водой. Однако вода неумолимо продолжала прибывать, так что вскоре между её поверхностью и потолком грота оставалось не больше вытянутой руки воздуха. Пройдёт совсем немного времени — и он тоже заполнится водой.

Я должен был плыть дальше и на этот раз выбрал ближайший выход; так я попал в ещё один грот, значительно больше прежних. Это означало больше пространства и воздуха над головой, что подействовало на меня ободряюще. Удалось ли мне оторваться от охотника? Да и преследовал ли он меня вообще? Из одного из отходящих туннелей струился дневной свет — значит, там должно быть ещё одно окно. Вот мой большой шанс. Оттуда я брошусь в открытое море, каким бы опасностям ни подвергался. Теперь речь шла только о голом выживании.

Но прежде чем я успел поплыть, что-то задело мою левую ногу. Прикосновение было долгим — словно кусок наждачной бумаги очень медленно протянули по моей голени. Сердце билось так сильно, что я слышал, как пульс грохочет в ушах.

Как писатель, я знаю, чем обычно заканчиваются такие истории. А именно одной или двумя деревянными ногами и жизнью в приюте для моряков с ампутированными конечностями — ведь именно с этого классического места истории о бельфегаторе следовало читать дальше лишь по-настоящему закалённым читателям. Ибо это был хвост чудовища, а чтобы немедленно рассеять всякие сомнения, неподалёку от меня из воды показались два треугольных спинных плавника и начали кружить вокруг меня по часовой стрелке.

Есть простая причина сохранять спокойствие в такой ситуации: потому что ничего другого тебе не остаётся. Метания и крики привлекли бы ко мне ещё больше внимания зверя. Я изредка работал ногами — ровно настолько, чтобы держать голову над водой, — а в остальном едва шевелил мышцами. Лишь теперь, когда мне приходилось сохранять предельную неподвижность, я понял, до чего же проклято холодна на самом деле морская вода. Единственная возможность не опасно переохладиться в считаные минуты состояла в том, чтобы двигаться как можно энергичнее. Именно этого мне ни в коем случае нельзя было делать.

Затем что-то снова коснулось моего бедра. Всё произошло так же, как в первый раз: нечто вытянутое скользнуло по нему, шершавое, как грубая верёвка или наждачная бумага.

Мне кажется, есть ровно три обстоятельства, при которых прикосновение чего-то неизвестного настолько ужасает, что хочется истерически закричать: в кромешной темноте, в густом тумане и под водой. Тем, что я не закричал, я обязан главным образом тому, что был занят полосканием горла ледяной морской водой, которую волна загнала мне в глотку.

Это не мог быть бельфегатор, потому что его спинные плавники всё ещё описывали круг на некотором расстоянии. Может быть, это был туманный червь? Я с ужасом вспомнил его разверстую светящуюся глотку. Но тут прямо передо мной беззвучно и внезапно всплыла ещё одна пара плавников — и тоже принялась описывать круг. Осознание обрушилось на меня с силой удара топора: это были два бельфегатора, которые вместе охотились на меня! Может быть, пара, мать и отец осквернённого гнезда с яйцами? В следующее мгновение вода резко рванулась вверх, и уровень в гроте мгновенно поднялся по меньшей мере на два метра. Потолок стремительно приблизился, а спасительный туннель вдруг оказался полностью под водой. В город хлынула ещё одна гигантская волна.

На информационной табличке в музее было сказано, что бельфегаторы ориентируются по движениям и колебаниям воды. То, что не движется, для них — мёртвый и несъедобный предмет, даже если это живое существо. Так природа предохраняет бельфегаторов от того, чтобы они позарились на мёртвые, возможно испорченные туши. Табличка рекомендовала при встрече с бельфегатором притвориться мёртвым — всё равно, в воде или на суше.

И я попытался последовать этому совету. Следовать ему куда труднее, чем давать, но удивительным образом мне помог мой новый плащ из пуха пляжебегов, который ровно держался на поверхности воды. Вместо того чтобы промокнуть насквозь, как обычная ткань, пух и перья, из которых он был сшит, казалось, придавали ему плавучесть. Я уже