Курс 1. Декабрь - Гарри Фокс

Камень дрогнул.

Оливия отступила на шаг, и стена бесшумно разошлась, открывая узкий проход. За ним была ниша — крошечное помещение, в котором едва помещался один человек. В углу стоял старый сундук, покрытый пылью и паутиной.

Оливия опустилась на колени, откинула тяжёлую крышку. Внутри, среди истлевших тряпок и каких-то бумаг, лежала книга.

Она была в кожаном переплёте, тёмном, почти чёрном, с потускневшими металлическими уголками. На обложке — едва различимый герб, который Оливия узнала сразу. Её пальцы дрогнули, когда она коснулась переплёта.

— Я тебя нашла, — прошептала она, и голос её звучал странно — будто не её, будто древний, из глубины веков. — Триста лет ты здесь пролежал. Было одиноко?

Она открыла книгу. Страницы были жёлтыми, хрупкими, покрытыми выцветшими чернилами. Но Оливия не читала — она листала быстро, будто искала что-то конкретное. Наконец остановилась.

На развороте был рисунок. Человек в старинной одежде, с мечом в руке. Его лицо было затенено, но поза, разворот плеч, гордая осанка — всё это казалось знакомым. Слишком знакомым.

Оливия провела пальцем по изображению.

— Вот оно, — прошептала она, и в её голосе послышалось облегчение, смешанное с торжеством. — Наконец-то.

Она перевернула страницу. Текст был написан на древнем наречии, которое сейчас знали единицы. Но Оливия читала легко, быстро, и с каждым словом её лицо менялось — удивление, страх, удовлетворение.

— Так вот как это было, — выдохнула она.

В конце раздела, на полях, кто-то оставил пометку. Почерк был торопливым, почти неразборчивым, но Оливия прочитала:

«Если ты это нашёл — значит, время пришло. Ищи того, кто носит кровь Гинейлов, Бладов или Дарквудов. Он(она) — ключ. Он(она) — надежда. Или проклятие. Всё зависит от того, кто держит руку сосуда».

Оливия захлопнула книгу. Её сердце колотилось, как птица в клетке. Она спрятала дневник за пазуху, задвинула сундук на место, и стена сомкнулась за ней, скрыв тайник навсегда.

Она уже повернулась, чтобы уйти, когда услышала шаги.

Где-то в коридоре, далеко, но приближаясь. Тяжёлые, уверенные. Не студент — кто-то из преподавателей, или, может, стражник.

Оливия замерла. Факелы горели ровно, тени застыли, а шаги становились всё ближе.

Она не побежала. Бегство привлекло бы внимание. Вместо этого она медленно, бесшумно, двинулась в противоположную сторону, в самую глубину подземелий, где коридоры ветвились, образуя лабиринт. Шаги остались позади, и Оливия выдохнула, когда снова воцарилась тишина.

Она вышла на поверхность через чёрный ход, который знала только она. У выхода остановилась, глядя на звёздное небо. В руках она сжимала дневник, и странный огонёк в её глазах горел ярче обычного.

— Господин, — прошептала она в темноту. — Я нашла ответы. Теперь мы можем пойти вперёд.

Отрывок из древнего дневника:

Найден в тайнике подземелий академии Маркатис. Кожаный переплёт, пожелтевшие страницы, чернила, выцветшие до бурого. Почерк — торопливый, с наклоном, буквы прыгают, будто пишущий боялся не успеть.

«…и было это в год, когда луна трижды становилась красной, а звёзды падали с неба, и люди говорили: 'Гнев богов». Но они не знали правды. Они никогда не знали правды.

Он пришёл не из врат, не из бездны, о которой шепчутся жрецы. Он пришёл из тьмы между звёзд, из той пустоты, где нет ни времени, ни надежды. И принял облик смертного — ибо такова была его прихоть, ибо он хотел вкусить того, что вечно ему было запрещено. Кровь. Плоть. Желание.

Он ходил среди людей три года. Говорят, был красив, как рассвет, и страшен, как ночь. Говорят, женщины падали к его ногам, а мужчины — к его тени. Но ни одна не тронула его сердца, пока не явилась Она.

Она была смертной. Дочь кузнеца из маленькой деревни в предгорьях. Глаза — цвета зимнего неба, волосы — как снег на вершинах. И сердце — чистое, глупое, верящее в чудеса. Он выбрал её. Он полюбил её. Насколько тёмный бог способен любить.

Она родила в ночь, когда весь мир замер. Говорят, в ту ночь не выла ни одна собака, не закричал ни один ребёнок, даже ветер затих, боясь нарушить то, что должно было свершиться. Ребёнок родился живым. Ребёнок родился чудовищем.

Он был прекрасен и ужасен одновременно. В его глазах горел свет иных миров, а на губах застыла улыбка, что видела конец всего сущего. Она умерла, дав ему жизнь. Он убил отца, когда тот попытался забрать дитя. И остался один.

Но тёмный бог не создаёт тьму из ничего. Он лишь сеет семена, а они прорастают сами. Дитя выросло, и в его жилах билась кровь бога и кровь человека. И эта смесь оказалась сильнее, чем мог предположить даже тот, кто её породил.

Дитя разделилось.

Не телом — сутью. Три сущности проснулись в одном теле. И они не могли жить вместе, и не могли умереть поодиночке. Так появились трое.

Первый — тот, кто жаждал крови. Кто пил её и становился сильнее, кто жил в тени и правил ночью. Его назвали Влад, и он стал прародителем дома Бладов. Говорят, в его жилах до сих пор течёт та самая жажда, и ни один из его рода не может насытить её до конца.

Второй — тот, кто не чувствовал тепла. Чьё дыхание замораживало реки, чьё прикосновение обращало жизнь в лёд. Он ушёл на север, в вечную зиму, и стал основателем дома Дарквудов. Его называли Эйнар, и в его крови до сих пор живёт холод, что старше самой зимы.

Третий — тот, кто не мог найти покоя. Чья суть металась между зверем и человеком, не зная, где её дом. Он бежал в леса, где луна правила балом, и стал родоначальником дома Гинейлов. Его звали Грегор, и его кровь до сих пор помнит звериный бег и тоску по той, кого не вернуть.

Три дома. Три проклятия. Одна кровь.

Они разошлись, поклявшись никогда не вспоминать о том, кем были. Они строили империи, заключали союзы, воевали и мирились. Они старались забыть, что в их жилах течёт не только кровь смертных. Что их прародитель был не человеком, а тьмой, принявшей облик.

Но кровь помнит. Всегда помнит.

И когда три дома снова сойдутся, когда их кровь смешается в одном теле, когда снова родится тот, кто способен нести в себе трёх — тогда вернётся и Отец. Чтобы забрать то, что породил. Чтобы завершить то, что начал.

Это записано в древних свитках. Это