Дневник благодарности - Наталья Куценко

— Черный или зеленый? — спрашивает тем временем Буров, подойдя к такому знакомому шкафчику.

— А с земляникой есть?

Он уже открыл створки и разглядывает несколько железных банок на полке.

— Нет, я такой не… — он вдруг замолкает, и едва дрогнувшей рукой достает из дальнего угла ту самую баночку, из которой когда-то Алиса заваривала мне свой любимый чай.

— Странно, не помню, чтобы у меня такой был, — слышу я его бормотание. Но потом, видимо, берет себя в руки, так что когда он снова оборачивается, улыбка у него куда более уверенная. — Тебе повезло, гляди-ка, — говорит, встряхивая баночку.

А внутри меня будто рвется еще одна струна. Так я и думал. Еще в день отъезда меня преследовала мысль, что чего-то не хватает, что я что-то забыл. Значит, не я один… Я до последнего надеялся, что Буров, с которым она была так близка, не забудет ее. Но он забыл, и я вдруг очень ясно понимаю, что если попытаюсь ему напомнить, это будет без толку. Она ушла в тот последний день похода и забрала все воспоминания о себе, будто дверь за собой закрыла. Только почему я все вспомнил?

Буров наливает чай в кружки, снова садится за стол.

— Как ты себя чувствуешь? — участливо интересуется он.

— Хорошо, — я отвечаю односложно, все еще пытаясь успокоить рвущее меня изнутри отчаяние. Да, директор не сможет дать мне все ответы на вопросы, которые мучают меня, но все же на некоторые, тоже не менее важные…

— Знаете, я забыл кое-какие вещи, — начинаю я. — Спешил тогда и забыл. Я бы хотел…

— Ох, конечно, — Буров машет рукой. — В той комнате сейчас никто не живет. Сказать по секрету, я даже не уверен, что там кто-нибудь убирал, так что наверняка все, что ты забыл там и лежит. Забирай, конечно.

— Спасибо, — я улыбаюсь.

Между нами все еще чувствуется некая неловкость и не могу понять, связано ли это с тем, что Буров не сразу смог меня вспомнить, или есть что-то еще.

— Скажите, — я осторожно подбираю слова в надежде, что мне хоть в чем-нибудь повезет. — А Костя… Константин Климов, он… — я даже не успеваю договорить, а уже по лицу директора понимаю, что попал в точку. У него опять то же самое немного виноватое выражение, как и в день моего отъезда. — Он сейчас здесь?

Буров отводит глаза, обводит взглядом кабинет, мне кажется, у него сейчас такой же вид, какой был у меня в тот день. Он, как и я, будто ищет какую-то поддержку вовне. И я прекрасно знаю что. Я тоже оборачиваюсь и смотрю на диван. Там на подлокотнике по-прежнему лежит ярко-оранжевый шарф. Он не убрал его, а значить где-то глубоко внутри у него еще осталось что-то, какие-то отголоски памяти, тонкая золотая ниточка, которая связывает его и Алису. Я уверен в этом, потому что такая же была и у меня. Но я не тот, кто может помочь ему, потянуть за нее и вернуть память, это может сделать только он сам.

— Так он здесь? — повторяю я свой вопрос.

Буров вздыхает и отрывает наконец взгляд от шарфа. В его взгляде быстро гаснет рвущаяся изнутри тоска, но я успеваю ее заметить и мне тоже становится больно, а вместе с этим появляется раздражение. «Как же так? От того, что он не понимает причины своей тоски, боль не становится меньше. Разве это не жестоко?» — мысленно обращаюсь я к ней, но Она не спешит мне ответить.

— А Костя… Он уехал.

Из-за охвативших меня чувств, я даже не сразу понимаю, что именно сказал Буров, но вот до меня наконец доходит смысл его слов.

— А надолго? Когда он вернется?

— Не знаю, Клим. Боюсь, что возвращаться он не собирается.

— В смысле? — я не понимаю. Мне почему-то казалось, что Костя, это своего рода такая же незыблемая величина для этого места, как и Буров. — Как он… Он ведь не собирался никуда уезжать. А как же его…? — я дотрагиваюсь до головы, не зная насколько пострадала память директора. Как знать, может и о тех способностях он не помнит.

— Ты имеешь в виду его дар? Он исчез, Клим, — немного грустно поясняет Буров. — Еще в начале сентября. А Костя, как только это понял, сразу же собрал вещи и уехал.

— Куда?

— Не знаю. Он мне не сказал.

— И вы даже не догадываетесь?

— Ну… — Буров опять явно что-то не договаривает.

— Скажите, пожалуйста, — я решаю немного надавить на жалость. — Я… Понимаете, мы тогда так расстались, если честно, я хотел поговорить с ним.

Кажется, у меня получилось, потому что в глазах директора появляется сочувствие.

— Прости меня, Клим, — с грустной улыбкой говорит он. — Боюсь я сыграл во всем этом немалую роль, хотя, видит бог, я хотел как лучше. Костя, понимаешь, он… Не сердись на него, пожалуйста. Думаю, он вряд ли тебе рассказывал, но в прошлом…

— Я знаю о его жене.

— Он тебе говорил?

— Да, он рассказывал, как она умерла. Только я не понимаю, причем здесь это?

— Значит, он рассказал не все, что, впрочем, неудивительно. Он ведь не говорил тебе о причине ее самоубийства?

— Я думал, у нее была депрессия.

— Это да, но все же это случилось не на пустом месте. Костя наверняка не одобрил бы, что я все это тебе говорю, но раз уж ты вернулся, думаю, стоит все прояснить. Ну, насколько это возможно… Я и сам не все знаю. Он никогда особо ни о чем не просил, но в конце августа он пришел ко мне с просьбой, чтобы я помог отправить тебя домой как можно быстрее, и я не смог ему отказать.

— Почему? — я чувствую, как к горлу подкатывает ком. Да, я все же недооценил свои способности обманывать самого себя. Алиса, память, всякая мистика, но все же Костя, был одной из самых важных причин, почему я все-таки вернулся сюда. Я хочу все прояснить.

— Он не захотел мне объяснять, но я все же догадываюсь о причине. Когда я просил его присмотреть за тобой, я ведь не просто так это сделал… — Буров опять тяжело вздыхает, разглядывая чаинки на дне чашки, будто надеется увидеть там какие-то ответы. — Я знаю его довольно давно. Мы пересекались с ним еще когда его отец был жив. И я был немного знаком с его женой. Он довольно закрытый человек и мы редко с ним об этом говорили, так что я, по сути, знаю только сухие факты. Его жена, славная девочка… Они рано поженились и спустя какой-то короткий срок она забеременела. И она, и он были рады, но потом врачи сказали, что есть подозрения на хромосомную аномалию, надеюсь, ты понимаешь?

Я киваю.

— Ну и сказали, что лучше будет сделать аборт. Юля этого делать не хотела, но она очень доверяла Косте, у нее кроме бабушки никого не было, так что он и его семья… Мда. Он сомневался. Решил посоветоваться с отцом, он все же был близок к медицине. Ну а тот, понятное дело, стал убеждать его, что подобное им ни к чему, что будут у них еще дети, что такая ноша не для молодой семьи, что у них все еще впереди, а такой ребенок будет только помехой. Ситуация, конечно, непростая… Я и сам не знаю, как поступил бы на его месте. Костя, всего-то на четыре года старше тебя был, послушал отца, уговорил Юлю, и она сделала аборт. А о том, что аборт прошел неудачно, они узнали гораздо позже, и Юля… Она и так тяжело тогда все это пережила, а узнав, что детей у них быть не может, она… В общем… Ты знаешь, как все закончилось.

Буров опять тяжело вздыхает и наливает мне еще чаю.

— Ну а Костя, понятное дело, чувствовал вину, и за Юлю и, конечно же, за тот аборт, за то, что уговорил