Упрямая Истинная для Ледяного Дракона - Юлианна Винсент

резать хлеб? Хорошо! Идите сюда, будете помешивать вот эту кашу, чтобы она не пригорела. И магию свою примените, пожалуйста, чтобы тосты подрумянивались равномерно! Вы же дракон, в конце концов, или как?

Что произошло дальше, было похоже на самый сюрреалистичный сон.

Сайрон Мортигор, Повелитель Бессознательного, Хозяин Ледяных Глубин, с величайшим, леденящим душу недоумением на лице, медленно снял свой темный мундир, аккуратно повесил его на спинку стула, закатал рукава черной рубашки (обнажив татуировки, которые при свете кухонного огня казались еще загадочнее) и… взял в руки огромную деревянную ложку.

— По часовой стрелке, — скомандовала я, отходя от котла. — И не останавливаться.

Он молча начал помешивать. Его движения были сначала скованными, неестественными, будто он управлял не ложкой, а сложным ритуальным артефактом. Но потом, видимо, взыграло профессиональное любопытство и он вник в процесс.

Я между тем поставила охлаждаться яйца, резала фрукты и обернувшись через плечо, попросила:

— Новая порция тостов ждет вашего волшебства, господин ректор! И помните про хрустящую корочку.

Я клянусь, я видела, как он, не отрываясь от котла, щелкнул пальцами свободной руки.

На противне, стоящем на другом конце кухни, ломтики хлеба дружно подпрыгнули и покрылись идеальной золотистой корочкой. Без дыма. Без гари.

— Великолепно! — воскликнула я одобрительно.

Он погасил огонь под котлом с кашей и накрыл его крышкой.

— Каша готова, — отчитался он.

Наши взгляды встретились и в глубине его, все еще недоумевающих глаз, плескалось веселье и что-то такое, что я не могла описать, но это заставляло моих мурашек бегать быстрее по спине.

— А сыр нарезать на тонкие ломтики сможете? — чтобы снять неловкость, спросила я.

Он посмотрел на меня так, будто я только что попросила его распустить клубок из звездной пыли, но молча взял нож.

И, боги, он резал сыр с такой хирургической точностью и холодной грацией, что это было почти искусством.

Я невольно засмотрелась на его тонкие пальцы, держащие сыр, на тонкие паутинки вен, проступивших из-за напряжения. Мозг тут же подкинул абсолютно непрошенные картины того, как эти прохладные пальцы прикасаются к моей коже и я от неожиданности вздрогнула, чем, конечно же, привлекла его внимание.

— Обожглась? — чуть хрипловатым голосом, где-то у меня над ухом, спросил Сайрон.

— Нет, просто задумалась, — ответила я и приготовилась к тому, что сейчас будет очередная колкость, но он лишь громко втянул носом воздух и отошел раскладывать по тарелкам кашу.

Пока мы так вот стояли плечом к плечу — он у котла, я у плиты — в коридоры академии начал просачиваться первый, робкий, но невероятно соблазнительный аромат: сладкой, настоящей овсянки с маслом и корицей, хрустящего хлеба, вареных яиц.

Этот запах, теплый, сытный, живой, будто прорвался сквозь многолетние пласты ледяного отчаяния и заполнил собой все пространство.

И он начал действовать. Сначала в дверях показалась испуганная мордочка Искрика.

— Пахнет… не унынием, — проскрипел он, широко раздувая ноздри.

Потом пришел Трепетус, осторожно выглядывая из-за косяка. За ним, привлеченные немыслимым для этих стен ароматом нормальной еды, потянулись и другие.

Фобиус, Анекса, Громобой (который почему-то принес с собой молоток, видимо, на всякий случай), даже лорд Перфектус явился, сохраняя вид человека, случайно забредшего в место, недостойное его особы, но… нос его чуть заметно вздрагивал.

Ровно в восемь утра на столах в столовой стояло нечто невиданное. Порция горячей, сладкой овсяной каши с кусочком масла, посыпанная сушеными ягодами и орехами. Вареное яйцо.

Горячий, хрустящий тост с ломтиком сыра и вяленого мяса. И, как вишенка на торте, кружка того самого ностальгического компота, сухофрукты для которого я, к счастью, тоже нашла в кладовой.

Обитатели академии замерли в изумлении. Потом, медленно, не веря своим глазам, стали рассаживаться.

Первой ложку каши попробовала Моргана. Ее стеклянный взгляд вдруг ожил, наполнился слезами — на этот раз, кажется, настоящими.

— Это… это вкус детства… — прошептала она.

Искрик, забыв обо всем на свете, уплетал свою порцию, причмокивая и время от времени выпуская маленькие, радостные дымочки из ноздрей.

Трепетус ел, не озираясь по сторонам, полностью погрузившись в тарелку. Громобой тихо, но с чувством произнес: «ВОТ ЭТО ДА!», что для него было равносильно овациям.

А потом случилось нечто совершенно немыслимое. Лорд Перфектус, доедая свою порцию с видом критика, пробующего блюдо в придорожном трактире, вдруг поднял глаза.

Его высокомерная маска на мгновение сползла. Он встал, подошел ко мне, все еще стоявшей в дверях кухни и сказал, слегка кивнув:

— Признаю, мисс… — видно было, что слова давались ему с трудом, но они все же были, — в Сверхсознании такую кашу не готовят. Могу ли я попросить добавки?

В столовой воцарилась тишина, которую нарушал только довольный звон ложек. Я видела, как лица вокруг меняются. Не сразу, не все, но меняются.

Угрюмые складки разглаживаются, в глазах появляется не то чтобы радость, но… удовлетворение. Спокойствие. Простое человеческое (ну, или не совсем человеческое) счастье от хорошей еды. Это было маленькое чудо. Чудо, сотворенное кашей и тостами.

Сердце у меня распирало от странной, теплой гордости. Я огляделась, ища в толпе его — того, кто помешивал котел с таким ледяной сосредоточенностью, но его нигде не было.

Я проскользнула назад, на кухню. Она была пуста. На столе рядом с потухшей плитой аккуратно лежала его ложка. Мундира на стуле тоже не было.

Он, словно исполнив свою нелепую роль, растворился в привычном для него холодном воздухе, оставив после себя только чистые котлы и тишину.

Глава 11. Невыносимая близость и предательский кофе

Глава 11. Невыносимая близость и предательский кофе

Сайрон

Сбежать.

Это было первое и единственное логичное решение, которое мой разум смог выцепить из хаоса, пока я стоял на проклятой кухне, уставившись на свои пальцы, все еще хранящие призрачное тепло от прикосновения к шершавой деревянной ложке.

И я сбежал.

Словно юнец, застуканный за чем-то постыдным. Я просто щелкнул пальцами, не дожидаясь, пока этот солнечный смерч в человеческом обличии обернется и бросит очередной вызов, или — что было страшнее — улыбнется той самой улыбкой, от которой в моей ледяной крепости осыпается штукатурка.

Я материализовался в своем кабинете, в привычной, спасительной, звенящей, ледяной тишине. И сразу же ощутил предательство.

Тишина была уже не та. Она была мягкой и уютной. Я взглядом зацепился за темно-синюю шерсть, расстеленную прямо перед столом. Этот чертов ковер. Он заглушал даже эхо моих шагов, делая пространство неестественно приглушенным.

Я