Бирюза кикиморы - Ания Сказ

Они застыли друг напротив друга. Марья не понимала, что делать дальше.

Лютояр вздохнул. — Колечко-то прокрути три раза по ходу солнышка.

Марья сделала, что требовалось.

Странная, неземная лёгкость окутала её многострадальное тело. Перед глазами поплыл калейдоскоп образов и картин — то ли из прошлой жизни, то ли из нынешней.

Стоп! — В лицо бросился запах свежескошенной травы. Рябая Аграфена возвращалась через поле от реки, натужно неся на шее коромысло. Женщина не заметила, как налетевший ветерок зашатал деревянные вёдра, а в сером зеркале воды появилась Марья.

Чудно было здесь. Маленькое ведёрко обступало её, как высокая башня, с недосягаемым чистым небом.

Аграфена плюхнула вёдра на крыльце, и сама пошла в сени. Марья спешно порхнула в придорожную лужу. Поморщилась и решила, что так путешествовать она боле не будет. Вода здесь была мутной и неприятной даже для духа.

Но другого выбора не было, потому как её родной дом притаился в самом конце улицы. Встречные люди не замечали чертовщины, творящейся в ямах и ухабах, наполненных дождевой водой. Неоднократно мир Марьи шатался и летел, растревоженный колёсами проезжавших мимо телег или мордой бродячего пса, решившего утолить жажду.

Сдаваться девушка не собиралась, ей очень хотелось увидеть отца, хотя бы одним глазком.

Шмыгнув в бочку у дома, Марья замерла, прислушалась. В доме шла обыкновенная бытовая возня — к обеду накрывали на стол.

Из избы показалась Феклуша, не глядя зачерпнула ковшом воды вместе с Марьей и зашла в сени.

Василий Федотович, мрачнее тучи, стоял на коленях перед иконами. Седая голова мелко подрагивала.

Безмолвное сердце Марьи не дрогнуло, но удушливая тоска мигом протянула свои щупальца, обвивая грудь девушки.

Отец горевал. Марья знала, видела это по блестевшим от слёз глазам, тёмным впалым щекам, по неопрятной бороде.

Он выглядел так же, как двадцать лет назад, когда умерла мама. А теперь жизнь лишила его единственной дочери.

Феклуша обошла стол, склонилась к мужчине, обнимая, и уткнулась слабым подбородком в его редкие кудри.

— Встал бы, поел, Васенька. Какой час уж молишься, щи-то вона почти остыли.

Рука мужчины, сложенная в троеперстие, замерла напротив лба.

— Щи? — Страшным шёпотом произнёс он, на скулах выступили желваки.

Одним могучим движением староста сбросил с плеч женские руки.

— Шла бы ты, Фёкла, домой к себе. По добру, по-здорову. Последнюю радость сам у себя отнял, а ты — щи...

Феклуша попятилась, сорвав заткнутую за пояс тряпку, принялась обиженно протирать стол.

Марья смотрела на эту сцену, чувствуя новую трещину в каменном сердце. Боль отца была осязаемой, она заполняла каждый угол избы, клонила огонёк лампады, звенела в пустой нетронутой посуде на столе.

Невыносимо!

Марья вновь крутанула кольцо Лютояра, вглядываясь в мельтешение образов и возможных путей.

Отца она давно простила. Он как никто другой желал ей счастья с надёжным человеком. Но о нём теперь есть кому позаботиться. Первая боль стихнет, и он научится жить сызнова, лелея в душе светлую грусть. Так было с мамой, так будет и сейчас.

Дядька Степан — совсем другое дело. И Марье захотелось хоть одним глазком поглядеть на ту жизнь, которая могла быть у неё.

Мир снова смазался в цветную полосу, и вот уже прохладная вода в умывальной кадке в избе Степана приняла её в свои объятия.

Всё здесь изменилось. Вместо свадебного убранства — чистый пустой стол и тёплая печь, испускающая уютный запах свежего хлеба.

В избе было тихо. За столом сидел Степан, скрупулёзно отсчитывая ассигнации из пачки. Он раздобрел, заматерел, но не утратил своей добродушности. А рядом хлопотала Агафья. Та самая, что когда-то помогла ей бежать, а затем предала, рассказав отцу Марьи о секретном месте встречи.

Она схватила кадку и щедро плеснула воды в ушат, смешав её с тёплой. Затем подошла к болтавшейся люльке и бережно вытащила оттуда розовощёкого младенца. Он радостно гулил и хватал мать за косу. Стянув рубашонку, Агафья опустила дитя в ушат, прямо к Марье.

Вопреки ожиданиям, младенец не расплакался, а, наоборот, обрадовался и потянул ручонки к отражению Марьи.

Молочный запах детского тепла и чистоты заставил её призрачное тело содрогнуться от фантомной боли утраты по несбывшемуся. А ведь она сама могла бы родить похожего малыша, купать его, готовить хлеб по четвергам. Но слепая преданность и любовь отняли всё.

— Ты чего, Егорушка? — К заливавшемуся смехом сыну подошла Агафья. Она явно не видела Марью и не понимала причин веселья ребёнка.

Марья скорчила мальчишке рожицу, и тот засмеялся ещё заливистее, пытаясь поймать призрака за руку сквозь зеркало воды.

Картина была более чем умилительная.

— Живите, — беззвучно прошептала Марья, глядя на безмятежное улыбающееся личико.

Ни одно проклятие не коснётся этого дитя. Она подняла руку, сама коснувшись крошечных пальцев, и бледное, едва заметное сияние окутало малыша, став невидимым оберегом от всех бед.

— Я не могу стать тебе крёстной матерью, но сила моей боли перерастёт в оберег и всегда будет хранить.

Слёзы, которых она не могла пролить, жгли глаза. Свою милость и прощение, она дарила не отцу, не Агафье или Степану и уж тем более не Макару, а этой новой, невинной жизни.

Порыв ветра качнул занавеску, и Марья, почувствовала, что кольцо на пальце понемногу остывает, время, отпущенное ей здесь, истекало.

Гневиться и мстить расхотелось. Кому нужна месть, которая лишь умножает горе? Ни один из них не был причастен к трагедии на болотах.

Если кто и должен ответить за свои поступки, так он тут, недалече.

Очередной поворот перстня привёл Марью в колодец у дома кузнеца.

Обитель Макара встретила её тёмными окнами и заколоченной дверью. Трава во дворе доросла до самых окон, покосившийся плетень завалился. Здесь давно никто не жил. Дом тихо умирал, не выдержав тоски по хозяину.

Вот оно как вышло. Предатель исчез, бесследно покинул мир живых, оставив после себя лишь пустоту и запустение.

Вместо слёз на душу легло облегчение. Любимые люди целы и продолжают жить, Макар сгинул, и теперь собственное заточение в тюрьме из воды и песка не казалось Марье таким удушающим. Может быть, Лютояр возьмёт её с собой или придумает другой способ не прозябать, а начать другое существование в ипостаси духа.

Она посмотрела на кольцо на большом пальце. Камень тускло мерцал в лунном свете. До первых петухов оставалось недолго. Пора возвращаться в ил, в темноту, к сёстрам, с их нескончаемой беспечной праздностью.

Марья усмехнулась. Теперь их глупость и наивность раздражали не так уж и