Бирюза кикиморы - Ания Сказ

был какой-то пресный да плоский. Морщась, Макар продолжил жадно истреблять купленную снедь, по-волчьи низко склонившись над миской. Хотелось поскорее насытить тело, чтобы больше не ощущать, как челюсти пережёвывают склизкую тряпку.

Макар с тоской подумал о пирожных в местной кондитерской, которые он так и не попробовал, а теперь они, наверное, покажутся ему не лучше ссохшихся коровьих лепёшек.

Тут слух кузнеца уловил отзвуки собственного имени. Перестав жевать, юноша насторожился. За соседним столом двое мужиков обсуждали ярмарку, ежегодно расцветавшую в Веждине в конце лета:

—...а цыган-то след простыл! — говорил один, размахивая ложкой. — Как в воду канули! Староста Выльский в участок ходил, награду сулили тому, кто табор сыщет, да только где ж их найдёшь? Коней продали и дёру.

— Коли встретил бы их на ровной дороге, уж я бы им бока пообломал, — грозно отозвался его собеседник, косматый детина. — Девку покрали, такого парня извели!

— Слыхивал я, что кузнец выльский, Макарка, своею волею с ними ушёл. А от дочки старостиной только косточки в болоте и отыскали. Запил Василий Федотович, так-то.

Мужики горестно повздыхали, а у Макара сердце заскакало в груди. «Одни лишь кости нашли…» Слово резануло по живому. Значит, в деревне порешили, что он сбежал, а Марью цыгане извели.

Новости звучали больно, но правда была больнее. Если бы действительно во всём виноваты были цыгане, Макар нашёл бы, отомстил каждому. Да только вина не рубаха, на чужие плечи не накинешь.

Это ведь он убил Марью — своими руками, трусостью и алчностью. За то вечная кара и расплата ему положены. Макар отбросил вилку. Мир вокруг плыл, смазываясь в серые пятна. Перед глазами встало лицо Марьи — не такое, каким оно было в их последнюю ночь: бледным, искажённым не верящим ужасом, а словно в лучшие дни — живое, румяное, со смеющимися ямочками на щеках. Она стояла на берегу реки, весело маня его рукой.

Он моргнул, прогоняя видение. Наваждение отступило, оставив во рту тяжёлый железистый привкус. Допив, Макар попросил ещё. Безвкусный напиток всё равно забирал, туманя сознание. Зал начинал потихоньку качаться. Сальные свечи чадили в подставках. Их чёрный тонкий дымок струился под неправильным углом. А может, Макару так только казалось. Неожиданно напротив опустилась фигура, укрытая влажным плащом до самых пят.

Макару чуялось в ней что-то своё, неуловимо родное. Наверное, потому, что она, равно как и кузнец, прятала лицо под тканью от любопытных глаз. Фигура смотрела на него из тёмных недр капюшона, и Макар мог поклясться, что в жёлтых круглых глазах плясали янтарные огни.

— Пошла прочь, — буркнул юноша, отмахиваясь от незваного гостя рукой, испачканной в капусте. Пара тонких листочков попала на плащ. Фигура не отреагировала на это досадное недоразумение.

— То, что ты способен меня видеть, впечатляет, хотя иначе я бы и не пришла.

Существо имело весьма странный голос, не дававший чёткого понимания о родовой принадлежности гостя. Не то женщина, не то мужчина.

— Думаешь, от судьбы сбежишь? Доля твоя ныне тяжкая, камнем на шее висит. Может, поделишься почему?

Макар замер, не понимая, куда клонит пришелец.

Фигура вздохнула:

— За что проклят, знаешь?

Кузнец медленно проглотил капусту, ставшую в горле комом, и кивнул:

— За алчность и…

— И за безвинное убийство верившей тебе души. — Равнодушно закончила за него фигура.

Макар вздрогнул, как от пощёчины.

— Кто ты? — хрипло спросил он, моментально трезвея.

Существо рассмеялось, и смех его, сухой и трескучий, напомнил юноше свист ветра в поле:

— Мы те, кто видит нити бытия. Те, кто приходит, когда тайное становится слишком явным. Мы Тени Яви. А ты человек, отправленный тьмой, гуляющий в местах, где вашему брату быть не положено, дабы не пугать честной народ. По-хорошему изничтожить тебя, да и дело с концом. Только ты, однако, зрячим оказался. Жалко, можно и шанс дать.

— Да где же мне быть? — опешил кузнец.

— Ты носишь в себе дыру между миром мёртвых и живых, — прошелестела фигура, склоняясь ближе.

Макар машинально ощупал ладонью грудь, в левой части которой сидела давешняя пуля.

— Чем раньше определишься, с кем хочешь быть, тем лучше.

— Я жить хочу! — взревел Макар, вскакивая.

Жестом тонкой руки фигура вновь пригвоздила его к месту.

— Не кричи. Ты привлекаешь ненужное внимание. — Отрезала Тень. — Хочешь жизни? Заслужи. Покажешь ковену свою полезность — научим сговариваться с новой личиной. Нет — станешь пеплом.

— Так чем же вам простой кузнец услужить может?

— Простой, да не простой. Однако ж углядел Квилину. Значит, теплится в тебе сила чаровская. — Хмыкнула тень.

— Кого углядел силой? — Макар неуклюже завертел головой по сторонам.

— Да меня, глупый, а сила магическая. — Жёсткая ладонь в перчатке настойчиво развернула его лицо на прежнее место. — В общем, готова я тебе помочь на первое время. Да не нужны мне твои монетки!

Квилина брезгливо отмахнулась от червонца, мелькнувшего в кузнецовой ладони.

— Вставай и пошли!

— Куда?

— Жизнь земную налаживать.

Макар поднял взгляд к узкому оконцу. За стеклом дремал пустеющий к вечеру город, а по его заметённым улицам шагали обычные веждинцы, пролетали редкие экипажи, увозя в темноту глупцов, мечтающих о бесконечно долгих днях.

— Пусть лучше резво мчится жизнь в разогнанных санях, — процитировал он шёпотом слова недавнего уличного актёра, — чем бесконечно тянется в дорогах.

И залпом допил безвкусную брагу.

Часть одиннадцатая. Всё равно моей будешь

Первой тишину нарушила Акулина. Девушка сидела бледная, зябко обхватив себя руками, хотя ночь выдалась по-летнему тёплой. Её широко распахнутые глаза отражали танцующее пламя, делая их похожими на две тёмные лужицы.

— Как же это, Озимыч...? — выдохнула она наконец, и голос её дрогнул. — Разве ж можно так с любимыми поступать ради презренного злата? Значит, правду сказывает тётка Улита: нельзя на Купалу в одиночку ходить, нечисть так и караулит душу сманить.

— Сманивает, девонька, ох как сманивает, — степенно кивнул Озим, доставая кисет. — Пороки людские они ведь что крапива. Жгутся больно, краснотой кожу обагряют, а корень имеют глубокий, ядовитый. Ежели дашь прорасти — всё нутро высосут.

Архип сидел мрачный, сосредоточенно разглядывая мозоли на своих широких ладонях.

История задела его за живое, зацепила самую глубинную струну. Он ведь тоже подумывал Акулину выкрасть, ежели отец на благословение заупрямится.

Хотя отец его, как и Марьин староста, не последний человек на селе и Архипу проблемы Макара безродного были неведомы. Коли приспичит жениться, так он придет к родителю девушки и скажет прямо. Да за него любой свою дочь отдаст.

Вот и не понял юноша тревоги, да печали кузнецовой:

— Марья ваша может и красива была,