Бирюза кикиморы - Ания Сказ

Полие, пора домой.

Часть десятая. Неразменный дар

О, не мечтайте о беспечно долгих днях и не лелейте вечность бытия в земных чертогах. Пусть лучше резво мчится жизнь в разогнанных санях, чем бесконечно тянется в дорогах!

Уличный актёр с пафосом закончил монолог, выпустив пузатый виток пара, и поклонился. Послышались редкие аплодисменты проходящих мимо людей. Охотников слушать пьесы на морозе было мало.

Но для Макара с некоторых пор холод утратил своё первостепенное значение. Так отчего бы не внять словам, лихо западающим в душу? Вот Макар и слушал, прикрыв тяжёлые веки.

Однако хлопать кузнец не стал. Он на своей шкуре познал истинную цену описанным дням. Не первый год маялся по белу свету, не ведая, чем успокоить душу. И вот ноги снова привели его в старый Веждин, поводили по знакомым улочкам.

Да только вернуться туда, где остались прежняя жизнь и душа, Макар не решился. Струхнул. Не из-за мести деревенского старосты и не из-за молвы. Дело было даже не в смерти — её он не боялся. Они теперяче с ней свояки. Всё больше воспоминаний страшился юноша, да тоски по несбывшемуся.

Она частенько настигала его в ночные часы, кусала за пятки, как старый пёс, протяжно выла над ухом, разрывая каменное сердце. И не было от неё никакого спасения ни на этом свете, ни на том.

С памятной самой ночи на болоте чего только не предпринял Макар, дабы последовать за своей наречённой, чью жизнь он отнял собственными руками. Хотел утопиться в том же болоте — выталкивает жижа, не хочет принять вероломца. Пробовал повеситься — обрывается верёвка, хоть плачь.

Подался в город, в табачном ряду нарочно нарвался на пьяного гуляку, явно из благородных, думал, шальная пуля приговорит. Ан нет. Сидит в груди окаянная, и ничего её не берёт. Его сиятельство от таких дел мигом протрезвел и дал дёру, на ходу осеняя себя крестным знамением. А Макар совсем сник.

Пробовал найти в полях цыган — они всегда с тёмной силой дружбу водили, — да ярмарка уже закончилась, и табор исчез. Подслушал как-то старух у церкви, болтали ветхие особы, что, дескать, если хочешь, в царствие всевышнего призваться, надобно сначала батюшку испросить все грехи отмолить и самому в душе искреннее раскаяние иметь, а иначе одна тебе дорога в геенну огненную на вечные мытарства.

А Макару уж и всё равно: рай то, ад ли, лишь бы тоска-волчица грызть перестала. Вроде ж и каялся уже не раз, да только как звёзды в небе запляшут, так и встаёт перед ним образ Марьи убиенной, бледный и молчаливый. Стоит, смотрит на Макара, головою скорбно качает. А то вдруг песню затянет, и так тяжко от этого пения на душе — хоть в омут.

Вздохнув, Макар кинул монетку уличному артисту, просительно заглядывавшему под полог капюшона. Кузнец тотчас отвернулся, боясь испугать посторонних своим диковинным видом. Задумавшись, он и не заметил, что остался на площади один.

Певец неверяще взирал на золотой, блестевший в лучах зимнего солнца. Макар ухмыльнулся. Пусть пока радуется. Из всех обещанных богатств лишь одна деньга кузнецу и перепала. Расстаться с последним червонцем было легко. Как уже опытным путём выяснил Макар, монетка-то оказалась неразменной.

И действительно, уже через пять минут, входя в кованые церковные ворота, юноша почуял былую тяжесть в кармане. Удовлетворённо похлопав себя по боку, он ступил на паперть и едва не закричал. От подошв сапог клубами повалил сизый дым. Снег и лёд под ними тотчас пошли на убыль. Хрипло дыша, Макар резво добежал до входа, но легче не стало. Горят огнём стопы, мочи нет.

Мне бы только батюшку увидеть, исповедаться, да причаститься. Авось убережёт от лиха нечистого. Рассуждал кузнец, шумно втягивая морозный воздух сквозь зубы.

Перекрестившись, он дёрнул латунную рукоять на дверях. Сноп белых искр заставил его отшатнуться, едва кубарем не слетев с крыльца. Резкая точечная боль отдавалась сразу в голове, груди и локтях.

Вышедшая навстречу женщина одарила Макара суровым тяжёлым взглядом. Кузнец хотел было прошмыгнуть за её спиной, но в дверной арке будто кто невидимую стену из кирпича сложил. Удар был мощный, нос сочно хрустнул. Только вот крови не было. С некоторых пор загустела она в жилах и не желала показываться, даже при глубоких ранах.

Скрипнув зубами от боли и досады, Макар выскочил обратно за ограду. Невыносимая боль в ступнях мгновенно стихла. Юноша поднял усталое лицо к заснеженным куполам, грозно возвышавшимся над городскими постройками.

— Отче наш…

Запнулся. Слова старой молитвы не шли.

— Отче…

Очередной спазм сдавил горло.

Выругавшись про себя, Макар истово перекрестился. Это было всё, что он мог выжать теперь из собственного тела. Судьба, как будто издеваясь, напоминала ему о том, какой тяжкий крест он сам на себя наложил.

Пальцы, машинально нашарили твёрдый кругляшок золота в кармане.

Коли отвернулись от меня небеса, значит другим способом прощение добуду. Проклятая кикимора много чего говорила, окутывая его злобной силой, про новое солнце вместе с которым он сможет вновь возродиться. Да только не бывать тому, чтобы вечное светило над головами ни с того ни с сего другим стало. Макар это точно знал.

Он понуро брёл к трактиру. Навязанное бессмертие по каким-то причинам не распространялось на земные чувства. Есть и пить хотелось так же сильно, как и раньше. Трапезную он выбрал самую мрачную и уединённую, подальше от любопытных глаз. Не хватало ещё встретить кого-нибудь из знакомых.

Хотя узнать Макара теперь было сложно. Каштановые кудри выбелил ужас содеянного на болотах, проклятый взгляд стал не карим, а красновато-ликёрным, черты лица заострились и побледнели. Люди частенько оборачивались и смотрели вслед старику с юным лицом мальчишки, не решаясь задать вертевшийся на языке вопрос. Но в прямой зрительный контакт никто не шёл. Слишком уж жутко.

Спустившись по прогнившим ступеням, Макар взял у хозяина браги и кислой капусты. Некогда ему крайне нравилось сочетание этих вкусов. Стол в дальнем углу пустовал, туда мужчина и отправился.

Сальный удушливый запах с нотками пота и специй пропитал здесь каждую выскобленную доску. Однако Макар втянул его ноздрями, словно божественный аромат. Так пахли живые. Так звучал мир, из которого Макар выпал, как гнилой зуб из десны, зависнув на тонкой болезненной ниточке корня, не имея сил и возможности ни упасть в землю, ни вернуться обратно в рот.

Брага обожгла горло, капуста хрустнула на зубах. Вот только вкус