Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

Там, где некогда находился Эйдернорн, теперь вздымался гигантский столб белого пара. Казалось, он делит небо надвое, словно горизонт прорезала исполинская трещина. Остров Эйдернорн и его злой дух, оба поднявшиеся миллионы лет назад, теперь вместе вернулись туда, откуда явились, — на дно моря.

Так горько и с такими потерями для обеих сторон завершилась последняя битва за Эйдернорн, мой лучший друг Хахмед; мне до сих пор недостаёт слов, чтобы выразить свою скорбь.

Никто не произнёс ни слова. Чтобы хоть чем-нибудь заняться, мы разбрелись по кораблю и принялись искать дела, которые могли пригодиться в предстоящем плавании к материку. Матросы полезли в ванты ставить починенные паруса, пассажиры убирали палубу. Я же бесцельно бродил и наконец начал сматывать валявшийся канат.

Меня встревожили крики морских птиц. Затем я услышал в воздухе яростный гул, словно внезапно налетевший шторм. Мы все испуганно взглянули вверх, в ужасном ожидании, что облако, быть может, всё-таки успело протянуть к нам последний щупалец и увлечь нас в погибель.

Но то, что мы увидели в небесах, не было облачным явлением. На первый взгляд оно походило на падающий с неба метеор из космоса: в чёрных пятнах, раскалённо-оранжевый, с длинным серым дымным хвостом. Но дымный след прочертил дугу к затонувшему острову Эйдернорн, и я заключил, что это, должно быть, лавовая глыба. Возможно, последняя, извергнутая супервулканом.

Затем всё произошло очень, очень быстро: сперва воздух лишь чуть потеплел, потом стал обжигающе горячим, мир вокруг меня залило оранжевым светом — и вот уже раскалённый снаряд величиной с дом ударил в самую середину «Квопеда» Одним ударом было, вероятно, уничтожено по меньшей мере пол-экипажа. Корабль разломился надвое, а меня швырнуло высоко, очень высоко в воздух, и теперь уже я сам описывал дугу, сперва взмыв к небесам, а затем рухнув далеко в море. Я потерял сознание.

Девятнадцатое письмо

Едва я написал последнее предложение предыдущего письма, дорогой Хахмед, как со мной в точности случилось то, о чём в нём говорилось: я потерял сознание. От полного ли изнеможения или чрезмерного волнения при описании последних событий — не знаю. Во всяком случае, я ещё успел доковылять до гостиничной кровати, рухнуть в неё и провалиться в изнурительный сон, полный лихорадочных грёз; он длился целых три дня, и меня вновь и вновь посещали кошмарные картины: моё картографическое путешествие у Грифиуса, мой маячный миг на Чёрной Свече, блуждания в лабиринте Города без дверей, полёт со сфероныряльщиком, падение из облака, бегство от облакопауков, гибель Эйдернорна. А между ними снова и снова возникали кристально ясные образы маяков Эйдернорна — столь прекрасные и мучительно реальные, словно в моих снах начинали новую, вечную жизнь.

Когда я наконец проснулся, то сумел бодро подняться с постели и завтракал с жадностью голодающего. Теперь я могу продолжить записи. Насколько близок я был к смерти во время этого сна, сказать не могу. Но чувствую себя словно заново родившимся.

От утопления меня, вероятно, спасли мои письма к тебе, мой лучший друг Хахмед! Ведь когда я пришёл в себя, то дрейфовал на поверхности воды, лёжа на спине. Под затылком я ощущал нечто, что удерживало мою голову над водой, словно спасательная подушка. Это был непромокаемый капитанский мешок с письмами и набросками у меня за спиной; в нём сохранился пузырь воздуха, который, вероятно, после удара вновь вынес меня к поверхности моря и держал там, пока я был без сознания. Троекратный тост за нашу дружбу по переписке!

Но по-настоящему вернуло меня к жизни другое — мощнейший приступ чихания. Моя аллергия! Моё физическое отвращение к эйдернорнской морской воде. Я чихал и фыркал, сморкался и сопел, как вынырнувший морж, пока приступ внезапно не прошёл. Звучит нелепо, мой лучший друг Хахмед, но именно это в конце концов позволило мне мыслить ясно. Когда мои ноздри наконец хоть немного успокоились, я, шмыгая носом, огляделся: не выжил ли ещё кто-нибудь, кроме меня. Всё, что я видел, — горящие обломки и клочья парусов, плававшие на воде. Я кричал Тефринту и Боханну, но ответа не получил — ни от них, ни от кого-либо ещё.

Там, куда ударил сверхгорячий снаряд, море кипело, и столб пара поднимался высоко в небо. Неужели я действительно был единственным, кто пережил удар? В тот миг, когда глыба врезалась в корабль, я стоял на палубе так удачно, что лопнувшая подо мной доска одной лишь силой рычага катапультировала меня от судна столь быстро и далеко, что беспощадная, всё уничтожающая сила пламени, наверняка погубившая многих, меня не коснулась. Когда «Квопед» пошёл ко дну, меня не затянуло водоворотом в глубину и не сварило в воде. Повсюду на поверхности моря плавали мёртвые рыбы и трупы. Я и впрямь снова ускользнул от смерти — причём сразу несколькими способами.

После ещё некоторого времени бесплодных криков мне пришлось опасаться, что я и вправду единственный выживший. Я совершенно один и беспомощен плавал в эйдернорнском море, с ужасной уверенностью, что поблизости больше нет твёрдой земли, до которой я мог бы доплыть и спастись.

Обломки, которые не утащило в глубину, всё ещё пылали и потому совершенно не годились, чтобы уцепиться за них. Мне оставался лишь капитанский мешок, кое-как удерживавший меня на воде.

Единственным утешением в этой низшей точке моего существования была необычайная теплота окружавшей меня воды. Даже так далеко от места удара лавовой глыбы она была приятно нагрета, словно ванна в САФЮАТ. В обычных обстоятельствах температура здесь была бы близка к точке замерзания, поэтому холод, несомненно, вскоре вновь возьмёт верх. Значит, медленная и мучительная смерть от холода была мне обеспечена.

Тут я услышал пляжебегов.

Но, разумеется, я слышал пляжебегов — а почему бы и нет? Я находился в состоянии полного нервного расстройства, вероятно, уже давно бредил, — отчего бы мне не услышать в открытом море гвалт этих нелетающих птиц? Вероятно, это входило в обязательную программу нервного срыва потерпевшего кораблекрушение.