Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

Короче говоря, мой любимый Хахмед, это действительно были пляжебеги! Целая их флотилия: сотни, а может, даже тысячи, проплывавших не слишком далеко от меня; они тесно сидели на волнах бок о бок, галдя и бранясь.

Вот тогда даже я, обречённый на смерть, вынужден был громко расхохотаться. Само собой, это должны были быть пляжебеги — одни из, вероятно, очень немногих обитателей Эйдернорна, переживших эту катастрофу. Теперь я наконец понял: пляжебеги и вправду были самыми умными и жизнеспособными созданиями острова! Они всегда отказывались летать, потому что инстинктивно знали: иначе им пришлось бы находиться в самых опасных областях Эйдернорна, в сфере прямо под Большим Облаком. Подобную глупость проделывают только чайки! Пляжебеги предпочли жизнь на земле в качестве попрошаек риску жизнью в воздухе. Это разум, которому нет равных в животном мире. Да это, собственно, гениальность! Поэтому они, не считая, быть может, меня, были единственными живыми свидетелями гибели Эйдернорна. Я, однако, надеялся, что к ним принадлежали и гумдудели. Я долго смотрел вслед пляжебегам, которые с галдежом уплывали к горизонту, пока наконец не перестал их видеть и слышать.

И действительно, вода вскоре снова стала немного холоднее, потом морозной и наконец ледяной. Даже по меркам эйдернорнских вод она показалась мне необычайно холодной. Я начал дрожать. Значит, недолго мне оставалось до смерти от замерзания.

Тут я ощутил движение в воде. Она взбаламутилась и вспенилась — но не от ветра, а из океанских глубин. Неужели это была ещё одна подводная приливная волна? Моретрясение? Волны, омывавшие моё тело, становились всё напористее, вода вокруг меня пенилась всё яростнее. Меня бросало вверх и вниз, из стороны в сторону, словно буй во время шторма. Воздух наполнили шум и гул, будто взлетела стая чаек; к ним примешивались скрежет, треск и грохот лопающегося льда. Совсем недавно я уже слышал эти звуки — при совершенно иных обстоятельствах и стоя на твёрдой земле, — поэтому внезапно понял, что вызывает эти движения воды.

И тут передо мной вынырнула она — гигантская морозокрыса.

В воде судить было трудно, но это, похоже, был экземпляр примерно тех же размеров, что и тот, который разрушил Косой Ряд. Впрочем, долго размышлять о размерах морозокрыс я не мог: ледяное чудовище вдруг с грохотом возникло прямо передо мной, широко разинув пасть. Затем всё произошло очень быстро. Словно подхваченный бурным потоком, я понёсся прямо в его глотку, между огромными ледяными зубами, и едва оказался внутри, как челюсти из сосулек с чудовищным треском сомкнулись за мной.

Прошло всего несколько мгновений; морозокрыса, вероятно, вообще меня не заметила. Для неё я значил не больше крохотного краба, немного криля или одной из многих сотен сельдей, которых она в тот же миг проглотила, запив гектолитрами морской воды.

Всё, что я пережил с этого момента, дорогой Хахмед, происходило в абсолютной темноте.

Нет чувства ужаснее, чем быть в полной тьме, без всяких ориентиров, швыряемым из стороны в сторону, особенно если находишься внутри морозокрысы. Я слышал чудовищное бульканье и одновременно ощущал себя окружённым косяком панически трепыхающихся сельдей, с шумом несущимся вниз. Это последнее, что я помню. Страх и тошнота были так невыносимы, что милосердное беспамятство окутало меня тьмой.

Когда я вновь пришёл в себя, больше всего меня сперва поразило, что я ещё жив, а уже потом — что я способен что-то видеть. Ведь там был свет, причём необычайно разнообразных оттенков. Свет в утробе морозокрысы! Ведь именно там я и должен был находиться, если не умер и не попал в какой-нибудь потусторонний мир. И действительно, мой лучший друг Хахмед, я лежал на горе мёртвых и полумёртвых морских обитателей. Большинство из них были мелкими рыбами: сельдями, скумбриями или окунями. Были кальмары и медузы, раки, крабы и моллюски. Я различил несколько акул, скатов и других опасных хищных рыб, но большинство уже умерли или лишь беспомощно заглатывали воздух.

Среди них находилось и множество глубоководных рыб того вида, который в Эйдергарде в консервированном виде служил для уличного освещения. Их свет сиял и пульсировал всеми цветами спектра, заливая стены окружавшего нас пищеварительного органа сказочным светом, более уместным в сокровищнице одержимого манией величия монарха. Этот желудок — или то, чем у морозокрысы заменён желудок, — был размером с бальный зал и освещён, как вечерний уличный праздник в Эйдергарде. Какая ирония судьбы! Я ускользнул от мозга Большого Облака, чтобы закончить в пищеварительном тракте морозокрысы!

Моё собственное состояние было немногим лучше, чем у моих товарищей по плену. Я наглотался литров морской воды, у меня кружилась голова и меня зверски тошнило. Подняться собственными силами или сделать хоть что-нибудь ещё было невозможно. Воздух был так пропитан смрадными газами разложения и пищеварительными соками, что я едва мог это выносить. Как же я тосковал по свежему воздуху Эйдернорна! Очень скоро сознание вновь стало меркнуть. Куда охотнее я погиб бы в Большом Облаке рядом с Квиквиггом, был бы раздавлен вместе с другими лавовой глыбой или замёрз снаружи в море, чем умереть при столь недостойных обстоятельствах. Зрение медленно оставляло меня.

Когда я уже хотел закрыть глаза в последний раз, я услышал далёкий гул, затем бульканье, которое уже слышал при невольном попадании в этот пищеварительный тракт, и наконец из тёмного слизистого отверстия в этот грот хлынул новый поток воды и бесчисленных морских обитателей.

Среди них не было глубоководных рыб: я различал сельдей, крабов, кальмаров, медуз, сардин и тунцов — всех обитателей верхних слоёв моря, которые, по-видимому, в тот миг пересекала морозокрыса. Я лежал безучастно и смотрел на огромную груду новых поступлений. Большинство ещё было живо: трепыхалось, ползало, хватало ртом воздух или дёргалось, поэтому бурное движение посреди рыбьей горы меня не удивило. Там, погребённое под всевозможной живностью, похоже, находилось существо покрупнее — быть может, могучая акула или небольшой кит, судя по характеру движений. Я видел, как из массы высвобождались то толстое щупальце, то большой плавник, то громадная клешня. Неужели несколько крупных животных решили пробиться к отравленной поверхности? Но и это оказалось ошибочным выводом. В конце концов там откапывалось всего одно чудовищное создание. Когда я наконец понял, что это такое, я в ту же секунду твёрдо уверился: мой рассудок тоже наконец со мной распрощался. Это была Квакваппа во всём своём чудовищном биологическом многообразии.

К тому