Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

сна. Это было пение гумдуделей! Оно мигом вырвало меня из жаждущей смерти дремоты и заставило выплюнуть солёную морскую воду. Я вновь вонзил когти в камень и крепко вцепился в него. Я окончательно проснулся, поднял голову над водой и огляделся. Меня окружала стая гумдуделей, громко флейтивших и дрейфовавших по поверхности моря. Пока я жадно втягивал воздух и ещё крепче впивался когтями в камень, их тревожное пение перешло в успокаивающее дудение. Не могу в этом поклясться, мой лучший Хахмед, но в тот миг мне и вправду почудились в стае Младогум, Младодур и Младодуд. Ещё некоторое время амфибии кружили вокруг меня, словно желая удостовериться, что действительно вновь пробудили во мне волю к жизни, а затем, тихо флейтя, поплыли к горизонту.

Звуки, которые я вскоре услышал, явно принадлежали другому виду. Это был жадный крик чаек. В море он почти всегда означает, что поблизости либо земля, либо корабль. И действительно, это был замонийский торговый корабль, державший курс на Эйдернорн. Команда и понятия не имела, что остров, к которому она направлялась, вскоре придётся стереть со всех морских карт. На борту услышали мои отчаянные крики и послали шлюпку, чтобы выловить меня из моря — полузамёрзшего и почти без сознания. Плавающий камень, который матросы сочли несущественным, они, к сожалению, оставили дрейфовать.

Капитан корабля оказался рассудительным моряком и умел верно истолковать знаки в атмосфере, окрашенное вулканической пылью солнце и необычные морские течения. Он поверил мне, когда я сообщил ему о гибели Эйдернорна. Ещё три дня мы крейсировали в этих водах, разыскивая выживших, а затем капитан изменил курс в сторону материка.

Так после многих насыщенных событиями дней и ночей путешествия, которое должно было принести мне покой, отдых и здоровье, я вновь оказался на замонийском материке. Вот уже несколько дней я остаюсь в Альт-Верфтинге, чтобы полностью восстановиться, написать тебе это последнее письмо и сделать несколько набросков, пока события ещё так свежи в памяти.

Завтра я наконец отправляюсь в путь домой, хотя земля под ногами, вероятно, ещё долго будет качаться, словно корабельные доски в дальнем плавании.

Благодарю тебя, мой лучший друг, за эту дружбу в письмах. Ведь пока мне позволено писать тебе эти письма, я знаю одно наверняка:

Я не один.

Твой

Послесловие

Если бы однажды я более или менее случайно не прочёл дневниковую запись Хильдегунста фон Мифореза, предваряющую эту книгу, мне, вероятно, никогда не пришло бы в голову просмотреть и перевести громадный свод писем к Хахмеду бен Кибитцеру, включая заметки и наброски о лечебном пребывании автора на острове Эйдернорн, который уже довольно давно находится в моём распоряжении, а затем предложить своему издательству сделать из него книгу. Но со мной случилось то же, что и с самим Мифорезом, когда я, скорее неохотно, взялся за чтение рукописного манускрипта: чем дальше я продвигался, тем яснее мне становилось, что передо мной не просто гигантская груда неупорядоченного материала, но что из неё можно составить увлекательное связное повествование, более того — роман по всем правилам искусства. При условии, что мы примем курьёз, состоящий в том, что «роман в письмах» написан лишь одним отправителем. Монументальная и захватывающая история, которая при этом разворачивается, на мой взгляд, вполне может соперничать со шедевром Мифореза «Город Мечтающих Книг» Но это лишь неавторитетное мнение восторженного почитателя и переводчика.

Как нетрудно представить при таком громадном своде текстов и рисунков, чтобы придать всему удобную для чтения форму, мне пришлось как можно бережнее отбирать, сокращать и уплотнять материал. Склонность Мифореза к отступлениям легендарна. Его тяга к подробностям — как в письменном, так и в рисовальном деле — заставила письма, заметки и наброски разрастись во множество сторонних областей, которые, возможно, весьма интересны учёным, всевозможным специалистам по Замонии и экзегетам Мифореза, однако едва ли способствуют связности собственно повествования. Одно только письмо, описывающее его посещение музея, в оригинале в семь раз длиннее опубликованной мною версии. Его скрупулёзные описания терапевтических процедур в САФЮАТ, поверьте мне на слово, интересны лишь патологическим ипохондрикам, бюрократам здравоохранения или специалистам по лёгочным, а также ушным, горловым и носовым заболеваниям. Описания лавок Косого Ряда и перечни продаваемых там товаров столь же обширны, как его разросшиеся описания и списки надписей с надгробий эйдернорнского островного кладбища. Но подлинная мания описательства овладевает им при явлениях природы, особенно при образовании облаков и погоде, а также при описании причудливой флоры и фауны острова — в воде и на суше. Его записи и наброски, посвящённые поведению и звукам, издаваемым гумдуделями, составили бы отдельную бихевиористскую научную публикацию. Несколько эскизов идей для якобы готовых к патентованию изобретений, которые он, очевидно, набросал в великом волнении и спешке, вероятно, следует отнести к его МИФОрезовым ГЕниальным БЛИЦам (МИФОГЕБЛИ), однако разобрать их, к сожалению, почти невозможно. Излишними показались мне и его пространные отчёты о дальнейших посещениях маяков, когда он увязает в казуистических подробностях технических вопросов, а также в курьёзных биографиях и чудачествах соответствующих смотрителей маяков, ничего не прибавляя к приключенческой истории.

Свести всё это воедино без сокращений и при этом не утратить нить повествования представлялось мне попросту невозможным. К тому же многие его заметки, очевидно, были нацарапаны в величайшей спешке, возможно, даже на ходу, и потому либо с трудом поддаются расшифровке, либо попросту непонятны. Осмелюсь даже высказать подозрение, что чрезмерное потребление ураганного хлеба могло поспособствовать небрежности некоторых записей.

Некоторые наброски выглядят как рисунки малых детей или душевнобольных; другие я попросту не смог ни с чем соотнести, потому что к ним совершенно нет текста, и потому проигнорировал. Однако некоторые ценны уже одной своей курьёзностью, и по обрывкам текста и после тщательных изысканий я смог выдвинуть предположения о том, что на них изображено. Поэтому я хотел бы приложить эти рисунки с несколькими пояснениями, хотя они и не придают роману в письмах нового измерения. Больше нечего показывать и нечего сказать. Ибо, говоря словами Хильдегунста фон Мифореза: «Здесь история заканчивается». Окончательно.

Вальтер Моэрс

P. S.: Все иллюстрации в части книги с письмами и в Приложении выполнены Хильдегунстом фон Мифорезом. Это карандашные рисунки с размывкой, которые более или менее пострадали из-за приключенческих обстоятельств, при которых их порой перевозили. Остальные иллюстрации, композиционно