Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

— Самый подходящий миг! — решил Боханн. — Сейчас или никогда!

— Меняем курс! Немедленно! — крикнул доктор и подал капитану условный знак.

— Руль лево на борт! — приказал капитан; первый помощник повторил команду, энергично вращая штурвал. «Квопед» «Квопед» застонал и заскрипел в вантах, заметно накренившись. Этого хватило, чтобы все мы на борту зашатались. Несколько незакреплённых бочек опрокинулись и покатились по палубе. Облакопаук, очевидно, утратил способность по своему желанию уплотнять тело. Беспомощно он тянулся к такелажу, но тот всякий раз проскальзывал сквозь его слишком тонкие вихрепальцы. Он не мог ухватиться даже за мачту. Ещё раз качнулся на правый борт, на левый — и начал валиться. С захватывающей дух медлительностью он рухнул во всю длину за борт, в море, словно срубленное дерево, — только древесный ствол упал бы вдесятеро быстрее. Он плыл навстречу волнам, как вуаль из тонкого шёлка, и, что странно, не издал ни единого звука, коснувшись воды.

Я опасно далеко перегнулся через релинг, чтобы не пропустить это захватывающее зрелище. Барахтающееся и дёргающееся облачное чудовище в пенящихся волнах представляло собой завораживающее и отрадное, хотя и чрезвычайно мимолётное зрелище. Ведь грубые буруны в мгновение ока разорвали его на клочки: нога здесь, щупальце там, кусок туловища ещё где-то. При этом тварь издала последнее жуткое громовое бульканье, почти вызывавшее жалость. Тут и там ещё сверкала голубая молния, распад сопровождали шипение и свист. Вскоре я видел лишь тёмно-серые пузыри и лужи слизи, которые наконец смешали волны. Так облакопаук ушёл туда, откуда когда-то явился: в глубины океана, из которых происходим мы все.

Тефринт и Боханн занялись дымящимися градояйцами чудовища и довершили то, чего не успел их брат. Они взяли две большие лопаты, изрубили гадкий выводок облакопаука на мелкие куски и побросали его в океан.

— Мы спасены! — с явным облегчением в голосе крикнул кто-то, и все мы вновь обратили внимание на остров. Наш корабль к тому времени достаточно удалился от последних обломков крушения, так что ни один облакопаук уже не мог до нас добраться. В этом отношении мы были в безопасности. Но гигантская материнская туча над Эйдернорном теперь бурлила ещё яростнее, чем прежде. И казалось, ей довольно вытянуть один из своих длинных вихрепальцев, чтобы уничтожить нас.

— Спасены? — насмешливо спросил доктор. — Я поверю в это, лишь когда ступлю ногой на замонийский материк.

Тут я мог с ним только согласиться. Мы всё ещё находились близ острова, и впереди нас ждал долгий путь через опасное море.

События на борту «Квопеда» «Квопеда» так завладели моими чувствами и мыслями, что я позабыл о судьбе Эйдернорна. Одного взгляда на остров было довольно, чтобы я увидел, услышал и почуял, сколь угрожающей была обстановка под облаком. Теперь без умолку грохотал не только Нумаци — все три вулкана; ядовитый серный запах их дымных столбов долетал до нас на борт. Уже начинались вечерние сумерки, но Большое Облако и вулканический пепел создавали освещение, насмехавшееся над всяким временем суток. Никогда ещё я не видел такого чуждого неба, такой нереальной картины. Даже в самых страшных кошмарах.

— Сейчас начнётся фейерверк, — нервно сказал доктор. — Нам следует поскорее убраться отсюда.

Но сказать это было легче лёгкого. При падении в море облакопаук разодрал несколько парусов, и нам не оставалось ничего другого, кроме как ждать, пока усердные матросы закончат ремонт. До тех пор мы, пассажиры, могли лишь стоять у релинга и смотреть в сторону Эйдернорна. Лишь немногие привилегированные особы, вроде капитана, обладали подзорной трубой, чтобы рассмотреть события подробнее.

— Начинается, — почти благоговейно произнёс Боханн, когда одиночная фейерверочная ракета взлетела в небо и далеко под облаком лопнула скромным сине-зелёным взрывом. Свистящий звук достиг нас вскоре после этого. Очевидно, это был стартовый сигнал. Затем начался один из обычных фейерверков, очень похожий на тот, которым я когда-то любовался с моря по пути на Эйдернорн. Сначала я видел лишь отдельные пальцы света, качавшиеся по затемнённому облаком небу, затем несколько скромных взрывов, от которых расцветали цветные пылевые облачка. Искрящиеся ракеты, разбрасывавшие световое конфетти, неторопливо поднимавшиеся и потрескивавшие светящиеся шары с лёгким театральным громом, глухое хлопанье, пронзительный вой и свист — всё как при самом обыкновенном фейерверке.

Все на борту, кто не был занят ремонтом, затаили дыхание. Никто не произнёс ни единого слова. Затем несколько более мощных детонаций, словно пушечные выстрелы, долго катившиеся над морем. Тишина. Даже чайки на несколько ударов сердца прекратили свои крики.

— И это всё? — недоумённо спросил я. — Совершенно обычный фейерверк?

— Нет, — с улыбкой ответил доктор. — Это будет не обычный фейерверк. Совершенно точно нет.

Внезапно из нескольких точек острова круто взвились вверх оранжевые пучки света, похожие на жидкую лаву, однако исходили они точно не из вулкана. Со своего места я не мог разобрать, из каких именно точек острова они вырывались. Они ударили в могучее брюхо облака, словно снаряды, — быть может, в дюжине мест. Повсюду, где они проникали внутрь, возникали большие круглые отверстия, но вскоре вновь затягивались. Никогда прежде я не видел ничего подобного — и, вероятно, никто другой на борту тоже.

— Они стреляют лавовыми ракетами! — прошептал Тефринт. — Я и не знал, что они уже закончили их разработку.

Облако осталось совершенно невозмутимо. До меня донёсся лишь далёкий рокот — словно за горизонтом притаился исполинский зверь; то тут, то там внутри него вспыхивали зарницы.

— Это было лишь начало! — крикнул Боханн. — Увертюра!

Ответ облака заставил себя ждать. Ни нового звука, ни малейшего движения. Величественная реакция слона, которого донимает комар. Все мы застыли в напряжённом ожидании. Никто на борту «Квопеда» не осмеливался заговорить.

И вдруг грянул удар грома, какого мне ещё никогда не доводилось слышать — даже когда я сам находился внутри облака. Звуковая волна была так сильна, что иллюминаторы «Квопеда» лопнули. Я видел, как чайки от ужаса замертво падали в море. Все на палубе, исказившись от боли, зажимали уши, а эхо этого единственного удара