Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

в туманную завесу. Чудовище могло по своему желанию сгущаться и становиться жидким, за доли секунды повышая или понижая свою температуру и превращаясь из летучего тумана в плотный лёд — и обратно. В один миг его ноги были твёрдыми и острыми, как сосульки, в другой — проницаемыми, как пар из чайника.

Облакопаук был совершенной боевой машиной. Когда его пытались ранить, он становился проницаемым и неуязвимым, как туман. Когда же сам наносил удар, делался плотным, как паковый лёд, или мощным, как вихрь. Он опустил один из своих вихрей на матроса с абордажной саблей и молниеносно втянул его в себя. Тот исчез так быстро и бесследно, словно в фокусе, но мы ещё долго слышали, как он визжит в утробе чудовища. Другому матросу он вонзил в грудь длинную острую сосульку, словно кинжал. Затем выдернул её и уронил жертву, как безжизненную куклу. Троих остальных нападавших он схватил несколькими щупальцами, взвил высоко в воздух и снова бросил на палубу, где они остались лежать размозжёнными. После этого он выпрямился и исторг чудовищный гром, раскатившийся далеко над морем. Несколько мгновений ничего не происходило — затем одно за другим из него плюхнулись на палубу пять толстых градовых яиц и остались там лежать, дымясь.

— Это её выводок! — предупредил я остальных. — Сейчас из них разовьются новые особи.

— Тогда надо немедленно выбросить их за борт! — крикнул Мануоло де Бонг. Не успел я его удержать, как он уже подбежал к яйцам и принялся их поднимать.

— Не надо, Мануоло! — отчаянно крикнул я. — Не трогай их!

Но было слишком поздно. На этот раз гром из облакопаука был ещё значительно громче. Он снова напряжённо выпрямился, в его тёмно-сером теле затрещало и засверкали зарницы — затем из него вырвалась молния толщиной в руку и со всей своей электрической мощью поразила Мануоло. Когда ослепительный луч вонзился в него, всё зашипело и зафыркало. Всё его тело за одну-единственную секунду вспыхнуло ярко-голубым пламенем. От него остался лишь чёрный дымящийся скелет. Единственное утешение, какое я могу здесь высказать, состоит в том, что всё произошло настолько безумно быстро, что Мануоло, вероятно, ничего не почувствовал.

Ужас, охвативший нас, парализовал всех. Никто не шевелился, мы стояли словно пригвождённые. Двигался лишь облакопаук. Будто желая ещё раз подчеркнуть своё и без того недвусмысленное послание, он изящно помахал щупальцами, исторг ещё один гром и молниеносно схватил матроса, оказавшегося не в том месте не в то время, поднял его на высоту дома и разорвал там на две части, которые затем словно между прочим швырнул в море.

Это вывело нас из шокового оцепенения лишь в том смысле, что теперь мы панически заметались, как безголовые куры, ища укрытия. Облакопаук же безразлично отвернулся от нас и вновь принял свою величественную позу: он стоял почти неподвижно, гигантский памятник власти и превосходству. В этот миг я понял, чего он от нас хотел. Я поспешил к двум оставшимся братьям де Бонг, которые были безутешны от горя. Я вполне мог понять их гнев и горе, однако посоветовал не совершать необдуманных поступков.

— Пока что она больше ничего нам не сделает, — заявил я. К тому времени я уже столько знал о замыслах Великого Облака, что просто не мог представить, будто паук явился на корабль без всякого плана, лишь чтобы перебить нас. — Она не взяла «Квопед» на абордаж, чтобы убить нас. Она инстинктивно подчиняется общему приказу Великого Облака, который гласит: размножаться, распространяться и уничтожать! Она недвусмысленно доказала свою власть над кораблём и теперь хочет, чтобы мы доставили её на материк. Ибо таково её поручение. Она хочет попасть туда, где ещё больше жизни, которую можно уничтожить. Она убьёт нас, лишь когда мы достигнем другого берега. Но до тех пор мы ей нужны.

— Значит, мы ничего не можем сделать? — спросил доктор де Бонг.

— У меня есть предложение, — сказал я. — Но в нём есть одна загвоздка.

Оба выжидающе посмотрели на меня. В их взглядах пылала ненависть к убийце их брата.

— Нефеления передала мне кое-что из своих знаний об Облаке и облакопауках. В том числе то, что падпараджа-сапфиры, возможно, являются для них своего рода противоядием. Это во-первых. Когда я ещё был на острове, мне довелось наблюдать, как одна особь погибла от одного лишь соприкосновения с водой. Это во-вторых.

— О сапфирах мы знаем, — сказал Боханн. — Потому ты и был в Облаке. Но на борту у нас нет сапфира. И никто из нас не смог бы вот так просто столкнуть чудовище в воду.

Я вытащил из кармана свой сапфир и дал обоим украдкой на него взглянуть. — Если бы нам удалось забросить камень внутрь паука, прямо в его уродливое тело, — тогда, быть может, он причинил бы там страшные разрушения или хотя бы подействовал на него раздражающе и вывел из равновесия…

— А если одновременно так направить корабль… — подхватил мою мысль Тефринт, — чтобы он резко сменил курс, тогда мы могли бы сбросить чудовище в воду. Верно?

— Таков план, — подтвердил я. Наконец-то и у меня появился план!

Тефринт указал на тело паука, нависавшее над нами выше верхушки самой высокой мачты. — Но как ты собираешься забросить эту штуку туда, наверх? Никто из нас на борту не может бросить так высоко.

— В этом и состоит загвоздка, о которой я говорил, — сказал я. — Я тоже не знаю, как это сделать.

— Гукенприеном, — рассеянно пробормотал Боханн. — Чисто подрезанным гукенприеном это должно получиться.

Доктор и я недоумённо посмотрели на него.

— Ты имеешь в виду…

— Это можно осуществить идеальным ударом клёпера. Ветровые условия для этого подходят.

Я вынужден был признать, что это возможно. — Но у нас нет клёпера, — возразил я. — Свои биты я оставил на острове. Вряд ли ты сумеешь нанести идеальный удар веслом.

Боханн де Бонг подошёл к вещмешку, прислонённому к поручням, и вытащил оттуда что-то.

Это был продолговатый тканевый свёрток, и, развернув его, Боханн