Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

Он выбрался из гадкого месива и кое-как очистился водой из канала. Затем молча пожал мне руку, от чего я предпочёл бы отказаться, потому что перед тем этой же рукой вычищал из одежды остатки внутренностей облакопаука. Наконец он снова бросился в гущу событий, побежав туда, откуда доносился самый сильный шум. Я продолжил путь к гавани.

Вот что я узнал, мой лучший Хахмед: облакопауки не переносили эйдернорнской воды. С того мгновения, как облакопаук соприкоснулся с водой из канала, его судьба, казалось, была решена. Он утратил контроль над своими телесными функциями и вынужден был пить её, пока она его не погубила. Неужели это тоже была аллергическая реакция — как столь многое на этом якобы таком здоровом острове?

Что ж, в моём тогдашнем положении это открытие помогало мне до обидного мало. Пока облакопауки не соприкасались с эйдернорнской водой, они оставались опасными, чудовищными и непобедимыми созданиями, какими и были. А в местности, через которую мне теперь предстояло пробираться, ими так и кишело. Я по-прежнему искал защиты у домов, даже проходил через пустые дома и руины с открытыми дверями или окнами, бежал через задние дворы и маленькие сады. Повсюду я видел удручающий размах разрушений, а отовсюду слышал пугающий шум событий, происходивших на улицах и площадях, свидетелем которых мне, к счастью, не пришлось стать: страшные всасывающие и чавкающие звуки, издаваемые облакопауками, громовое урчание из их тел и предсмертные крики жертв — всё это теперь раздавалось непрестанно.

По-настоящему прочный дом может защитить почти от любой непогоды. Но что, если погода в образе облакопаука способна проникнуть в твой дом, сорвав крышу? Если она может пробраться через дымоход?

В панике я шарил по своим просторным карманам в поисках предмета, которым мог бы защититься. Но нашёл только Нахтигаллеровский термометр земной лихорадки. Несмотря на своё отчаянное положение, я рассмеялся. Что мне с ним делать — мерить облакопаукам температуру? Я удручённо отшвырнул его прочь. Я был безоружен.

Подземные толчки с всё более короткими промежутками и всё большей силой сотрясали здания, заставляя звенеть окна, дребезжать посуду, плясать мебель и скрежетать каменную кладку. В Эйдергарде, совершенно очевидно, не осталось больше ни одного безопасного места.

Когда я хотел выйти из пустого дома, я как раз вовремя заметил на улице облакопаука, превосходившего своих сородичей размерами как минимум на треть. Я немедленно отступил обратно в дом и продолжил наблюдать за ним через разбитое окно. Цветом он был значительно темнее остальных, почти чёрный. И его громоподобный гул был глубже и громче. Из него непрерывно лил дождь, по-видимому липкий. Я видел группу беглецов, которые намертво приклеились к большой луже этой жидкости. Затем случилось нечто, что даже после всего увиденного и пережитого мной за последние часы ещё поразило и жестоко потрясло меня. Облакопаук широко расставил ноги над группой и окружил её ими. Некоторое время я слышал лишь отчаянные возгласы и крики пленников, потом внутри облакопаука так загрохотало и засверкало зарницами, как я не видел ни у одного другого. На пугающее мгновение он изнутри озарился столь ярко, что мне почудились его чужеродные органы, а также силуэты жертв, которых он уже поглотил. Потом он грянул чудовищным громом, и пучок ослепительных молний ударил из его чёрного тела вниз, в маленькую группу отчаявшихся. Я услышал ужасное потрескивание и шипение, почуял запах горелого мяса и резкий, пронзительный аромат озона, а затем увидел, что все его жертвы лежат в луже — обгоревшие, причудливо скрюченные и обугленные; некоторые ярко пылали.

Облако издало гром, который я могу назвать лишь торжествующим. Шествуя прочь, оно уронило большое замороженное яйцо, затем ещё одно. И ещё одно. Все три тотчас начали дымиться и оттаивать. Ничего более потрясающего оно, на мой взгляд, совершить не могло, мой лучший Хахмед! Ибо тем самым королева облакопауков продемонстрировала, что способна самостоятельно размножаться независимо от облака и обеспечивать продолжение своего вида. Ничего более гибельного для нашего континента я не мог себе представить.

Поэтому я предпочёл воспользоваться задним выходом и через сад выбежал в переулок по другую сторону квартала. Когда я хотел там выйти наружу, то налетел на стену льда. Зрелище было настолько поразительным, что я, пожалуй, испугался бы, не сошёл ли с ума, если бы телом не ощущал жестокий холод льда. Из стены доносились чудовищный скрежет и треск — и тут она сдвинулась!

Даже прежние встречи с морозокрысами не могли подготовить меня к подобному, потому что столь гигантского экземпляра я ещё никогда не видел. Я даже не подозревал, что они способны вырастать такими огромными! Ибо это и впрямь была морозокрыса: она с грохотом и треском проползла мимо меня, высотой с трёхэтажный дом и длиной в целый уличный квартал.

Подобно тающему леднику или потерпевшему крушение айсбергу, мёрзлое чудовище продиралось через этот квартал Эйдергарда, где ещё недавно стояли уютные капитанские домики, оживлённые трактиры, мастерские и лавки. Теперь здесь громоздились груды обломков: кирпичи, балки фахверка, расщеплённая дранка и осколки стекла. Запах морозокрысы был почти невыносим. От неё зверски воняло дохлой рыбой, океанской гнилью и разложившимися водорослями. В её дыхании смешались запахи всевозможных морских обитателей — тюленей, криля и китового жира, аромат всех форм морской жизни, какие она когда-либо поглотила.

Как ни странно, при виде этого чудовищного создания я почти не испытывал страха — лишь безграничное изумление. Морозокрыса двигалась медленнее лавового потока и совершенно мной не интересовалась. Лишь изредка её судорожно передёргивало, и тогда в её ледяном теле впечатляюще трещало и грохотало. Когда море становится для морозокрыс слишком тёплым, они выходят на сушу. Вот почему она была здесь. Только выйдя на разрушенную улицу, я заметил всех береговых гномов, которые бесстрашно втыкали железные копья в морозокрысу.

Почему чудовище в таком состоянии казалось столь малоопасным, я понял, увидев огромные жабры на его боку: они судорожно качались и отчаянно трепетали. Это и впрямь было совершенно беспомощное создание, не опаснее выброшенного на берег кита. В воде морозокрысы, возможно, были самыми опасными обитателями океана, но на суше становились совершенно беззащитны, едва у них заканчивался воздух. А это, по-видимому, неизбежно происходило, если они забирались слишком далеко на сушу. Громкое хриплое дыхание и судорожное сопение морозокрысы вызывали жалость. Береговые гномы довершали дело: похоже, они точно знали, в какие чувствительные места