Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

нужных местах и расправить его, словно парус, чем может показаться по рассказу. Должно быть, я выглядел как безумец, борющийся сам с собой, пока в отчаянии пытался мёртвой хваткой схватить собственную одежду. Несколько раз мне удавалось ухватить это бешено хлопающее нечто когтями — но столь же часто оно снова выскальзывало. И всё это время я раз за разом кувыркался и вопил как резаный! Я избавлю тебя от литании проклятий и ругательств, которые при этом из меня извергались, мой дорогой! Я выгибался, выворачивался и завязывался узлом вместе с плащом, а дважды чуть не задушил себя. Но наконец мне удалось одновременно ухватить когтями все четыре стратегически важные точки плаща!

Руки и ноги у меня дёрнуло, а в ушах грохнуло, когда воздух подо мной внезапно скопился и раздул мой плащ, словно парус. От грубого рывка концы плаща чуть снова не вырвало у меня из когтей, но на этот раз я держал их со всей силой, которой успел напитаться за последние недели в эйдернорнской атмосфере. Я вцепился в оперение так же, как некогда вцеплялся в поручень «Квопеда» или в лестницу Чёрной Свечи.

Плащ надо мной больше не хлопал и не трещал, а сохранял устойчивую форму натянутого паруса. И тут я действительно перешёл в спиральное планирование. Почти без моего участия законы физики сделали так, что траектория моего полёта пошла уже не круто вниз, а по длинной и широкой нисходящей спирали. Я испустил экстатический победный вой.

— Пляжебег! — закричал я. — Пляжебег! — Никогда бы я не подумал, что эта надоедливая и назойливая птица когда-нибудь приобретёт для меня столь судьбоносное значение.

Лишь пробив последнюю тонкую пелену вуалевых облаков, отделявшую меня от нижнего слоя воздуха над островом, я понял, сколь роковым в конечном счёте окажется для меня это спиральное планирование, призванное стать моим спасением. Ибо теперь я мог точно разглядеть, что меня ожидает. Я надеялся, что во всяком случае упаду в море. Но чем дальше я планировал вниз, тем менее вероятной становилась эта перспектива. Я находился точно над границей воды и суши, и, если мысленно продолжить нынешнюю траекторию полёта, выходило, что я вовсе не упаду в океан. Не упаду и на пляж или отмель, что тоже могло бы смягчить посадку. К счастью, и не в город, где я, вероятно, переломал бы себе все кости о крыши или булыжную мостовую. Нет, ничего подобного — с величайшей вероятностью я должен был приземлиться в гавани. А это, пожалуй, было самое неподходящее место для посадки, какое я только мог себе выбрать.

Ибо там меня ждали корабли. Целый флот пассажирских и торговых судов, рыбацких лодок и яликов, клиперов и шхун, которые из-за урагана столетия всё ещё стояли там на якоре плотными рядами в ожидании ремонта. Все эти корабли с мачтами, чьи острия тянулись мне навстречу, словно копья и пики вражеского войска. При приближении эта гавань с моей точки зрения выглядела как лес мясных шампуров или гигантская доска с гвоздями.

Я беспомощно описал ещё два нисходящих круга — и вот настал этот миг: я оказался на уровне самых высоких мачт. Я пролетел над дюжиной с лишним из них, не коснувшись. Первый кончик мачты, задевший меня, принадлежал огромной четырёхмачтовой барке и распорол мне штанину, но, к счастью, больше ничего. Матрос, сидевший в смотровой корзине корабля, ошеломлённо проводил меня взглядом, когда я с визгом пронёсся мимо. Его недоверчивого лица я, вероятно, не забуду никогда.

Следующая задевшая меня верхушка мачты принадлежала среднему трёхмачтовику. Она распорола мою прекрасную жилетку поперёк груди, словно изящным выпадом шпаги, но тело моё тоже пощадила. Третья верхушка мачты, принадлежавшая всего лишь небольшой шхуне, нанесла наибольший урон. Она покончила с моим драгоценным парусом — плащом из пляжебега — и ровнёхонько разорвала его надвое.

На этом мой планирующий полёт внезапно закончился. Но лететь мне оставалось уже недалеко, и мне невероятно повезло: я не врезался в палубу корабля и не ударился о борт, а нырнул в ледяную воду гавани — под крутым углом, ногами вперёд.

Плюх!

Хотя удар отдался болью во всём теле, словно меня оглушительно хлестнула гигантская ладонь, хотя я так глубоко погрузился в гавань, что коснулся дна, хотя рот и нос у меня были набиты морской водой и ряской, которыми я булькал, — всё же этот прыжок в воду принадлежит к величайшим счастливым мгновениям моей жизни. Я был жив! После падения с высоты не менее десяти километров! Меня не размозжило и не насадило на что-нибудь — я всего лишь промок.

Я тут же оттолкнулся от дна гавани и вынырнул на поверхность, где в панике стал жадно ловить воздух. Едва я кое-как перевёл дух, как ноздри мои неудержимо защекотало. Моя аллергия на морскую воду! Но на этот раз мне удалось сдерживать чихание, пока я не догрёб несколько метров до причальной стены и по скользкой лестнице на нетвёрдых ногах не выбрался на сушу. Лишь тогда я дал волю могучему приступу чихания. Аллергией не властен управлять никто, но со временем учишься с ней обходиться.

Гавань была полна суетливых людей, но никто не обратил внимания на мою авантюрную и эффектную посадку. Все боролись с собственными бедами. Ибо за время моего недолгого отсутствия на острове, очевидно, многое произошло.

Эйдернорнцы, курортники и туристы, матросы и береговые гномы, дети и взрослые — все они возбуждённо бегали и кричали, смешавшись в одну толпу. Многие пытались попасть на одно из повреждённых судов, хотя ни одно ещё не вернуло себе мореходность. У большинства не было даже новых парусов. Береговые гномы старались навести порядок, удержать людей от захвата кораблей и успокоить их, но совершенно не справлялись с положением. Над городом на многие километры в небо вздымался исполинский чёрный столб дыма. Не нужно было быть геологом, чтобы догадаться: он исходил от Нумаци, который, по-видимому, извергся, пока я путешествовал сквозь облако. Лаву он, кажется, пока ещё не изрыгал, но воздух пах гарью и серой, а мелкие хлопья пепла сыпались вниз, как серый снег.

Некоторое время я стоял на холодном ветру в насквозь мокрой одежде и глядел на хаос, пока не понял, что вот-вот заработаю себе смерть. Мне срочно требовалась сухая одежда, поэтому я оторвался от этой лихорадочной