Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

то туманную завесу или чернильные облака, выбрасываемые осьминогами. Субстанция сияла всеми мыслимыми цветами: синим, бирюзовым, оливково-зелёным, оранжевым, красным, сланцево-синим, розовым, золотым, зелёно-жёлтым, слоновой костью, лавандовым, индиго, лимонным, фиолетовым, орхидейным, старорозовым, голубиным, жёлто-зелёным, кораллово-красным, миндально-белым, карминным, киноварным, кадмиево-жёлтым, умброй, изумрудно-зелёным, цианом, кобальтово-синим и ультрамарином. То формой она напоминала раковину, то трилобита, медузу, улитку, то глубоководную рыбу, осьминога, морскую звезду или коралловый цветок.

— Поразительно, — вдруг снова подала голос Нефеления. — Я не представляла его таким красочным. Полагаю, это все цвета и формы, которые облако обнаружило в подводной и надводной природе Эйдернорна. И теперь оно не может выбрать. Оно неустойчиво всем своим существом.

— Что это? — спросил я. — Орган?

— Во всяком случае, это не только мозг облака, но и его сердце, желудок и кто знает какие ещё неведомые нам органы. Сверхорган, какого нет ни у одного другого существа на свете. В нём оно собирает и архивирует всё, что вобрало за всё своё существование, и переваривает это в ритме, отсчитываемом миллионами лет. Он представляет жизнь нашего мира, свернувшую не туда. Не на путь величайшего разнообразия, а движимую болезненным желанием насильно соединить всё в себе.

Из неустойчивой субстанции снова и снова вырывались синие молнии, пронизывали помещение и ударяли в какую-нибудь блицмедузу, которая тут же суетливо уплывала прочь и исчезала в одном из выходов.

— А облако может нас видеть? — тревожно спросил я.

— Боюсь, на этот вопрос я не могу ответить с уверенностью. Но, скорее всего, я бы сказал: нет. Иначе оно давно приказало бы своим блицмедузам уничтожить сфероныряльщик. Вероятно, облаку совершенно немыслимо, чтобы в это помещение могло проникнуть что-либо враждебное. Ведь такого ещё никогда не случалось. Мы здесь первопроходцы.

— Ты думаешь, облако мыслит этим?

— Нет, я думаю, облако этим грезит. Оно грезит своей вечной грёзой о власти, завоевании и уничтожении. О том, о чём обычно грезят тираны. Но довольно! Мы должны действовать.

Словно Квиквигг тоже услышал голос Нефелении, он принёс большой металлический цилиндр, которого я до сих пор не замечал.

— Это наше главное оружие! — пояснила Нефеления.

Квиквигг принялся отвинчивать металлический цилиндр. Внутри и впрямь находился падпараджа-сапфир — крупнейший из всех, что я видел. Длиной и толщиной он был с мою руку.

— Это сапфир Квакваппы, — сказала Нефеления. — Оно само выращивало и лелеяло его много столетий в своей раковине на морском дне. Это его наследие. Это наше сильнейшее оружие против облака. Если нам удастся внедрить его в его мозг, оно погибнет. Сапфир — всё то, чем оно не является. Всё то, чего оно не может вынести. В нём заключена любовь ко всей жизни на этой планете. Любовь Квакваппы.

— И как нам поместить сапфир внутрь этого органа? — спросил я. — Камень слишком тяжёл, чтобы его бросить. Мы слишком далеко.

— Всё очень просто, — ответила Нефеления. — Вы направите гондолу сфероныряльщика прямо внутрь. Вместе с сапфиром. Таков план.

— Таков план? — в ужасе спросил я. — Но ведь мы при этом погибнем! Если блицмедузы не прикончат нас по дороге, это мозг сделает сам. Он раздерёт наш шар, как бумажный пакет. Он…

— Да, — перебила меня Нефеления, — это единственный пункт нашего плана, который в столь короткий отпущенный срок мы ещё не сумели уладить к всеобщему удовлетворению. Но попытаться мы должны. Ты избранный.

— А я вовсе не хочу быть избранным! — упрямо воскликнул я. — Я, конечно, понимал, что это рискованно! Но не думал, что это будет самоубийственной миссией. И почему именно я? Почему вы не взяли кого-нибудь другого?

— Потому что у каждого из нас в этой битве своя важная роль. Сегодня мы умрём, мой друг. Но сперва исполним свою задачу.

— Умрут все? — испуганно вскрикнул я. — Что ты хочешь сказать?

— Это последняя битва смотрителей маяков, — ответила Нефеления.

— И что это значит?

— Что это конец всему. Другого пути нет. Весь Эйдернорн должен погибнуть, увлекая за собой на морское дно облако и всех облакопауков. Ведь если хотя бы одна облакопаучья королева со своими яйцами выживет и доберётся до материка — это будет означать власть облака над всем нашим миром. Тогда всё оказалось бы напрасно — и дело всей жизни Грифиуса тоже. Эта последняя битва и твоё участие в ней — тоже его наследие. Ты понял? Сегодня мы все исполним своё предназначение.

— Весь Эйдернорн погибнет? — в ужасе спросил я. Электрическое потрескивание, которое во время моего разговора с Нефеленией становилось всё сильнее, теперь почти полностью наполнило мою голову. Я мог лишь угадывать голос Нефелении, но уже не понимал ни слова. Потом я перестал слышать её вовсе. Связь оборвалась.

— Я потерял связь с Нефеленией! — простонал я. — Что же нам теперь делать? — в отчаянии обратился я к Квиквиггу. Береговой гном уже вынул падпараджа-сапфир из цилиндра и привязывал его верёвкой к своему пульту управления. Он был так поглощён своим делом, что едва обращал на меня внимание.

— Они идут! — только и ответил он.

— Идут? Кто идёт?

Он указал мне за плечо. Обернувшись, я заметил, что немалое число молниемедуз приблизилось к сфероныряльщику. По-видимому, теперь они всё-таки сочли наше присутствие угрозой для своего драгоценного облачного мозга. Вероятно, именно они и стали причиной обрыва связи с Нефеленией.

— Сейчас нападут, — сказал Квиквигг. — Но я знаю план. — Он ещё раз туго затянул верёвку вокруг сапфира и, похоже, остался доволен своей работой.

— План? — спросил я в величайшей панике. У каждого здесь, кроме меня, имелся какой-то план. — Какой ещё план? Нас сейчас зажарят живьём.

— План простой! — сказал Квиквигг. — Ты летишь. Я остаюсь. Я еду в мозг. Один. С сапфиром. А потом — бум! — Он вскинул в воздух свои обветренные руки и заблеял от смеха.

Электрический треск