Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

жизнь. Мне больше всего хотелось присоединиться к паническим крикам людей, вместе со мной ставших свидетелями этого ужасного события. Но я оторвался от них и поспешил дальше, против потока беглецов, вглубь новых владений облакопауков.

Так вот что находилось в граде: существа облака, которых оно взращивало в своих недрах и теперь посылало на Эйдернорн. Растаявшие градовые яйца, которые я видел несколько недель назад возле отеля, были ещё пусты или недоразвиты — возможно, это был всего лишь пробный запуск в подготовке к большой мобилизации. Но теперь они оказались наполнены, и выводок внутри после оттаивания молниеносно развивался в этих огромных чудовищ.

Теперь почти на каждой улице я видел облакопауков, усердно сдиравших крыши с домов и выискивавших внутри добычу. Другие охотились на эйдергардцев, успевших вовремя покинуть свои жилища, чтобы прикончить их на улице. Их способ охоты был прост, но действенен: многочисленными длинными ногами они окружали жертв, которых без труда превосходили в скорости. Затем они выпускали из своих туманных тел длинные толстые вихри, одновременно похожие на торнадо и щупальца, и втягивали добычу в себя так, словно смакуя, — особенно из-за звуков, которые издавали эти чудовища.

Мысль о «Квопеде» влекла меня к гавани. Я ведь не забыл, что сообщил мне один матрос во время одной из прогулок по гавани: если хоть какое-нибудь судно и будет готово к плаванию раньше срока, то это должен быть «Квопед», чтобы хотя бы вновь наладить жизненно важное почтовое сообщение с материком.

Я знал, где он стоял на якоре, и знал дорогу по улицам и переулкам, ведущим в эту часть гавани. Но между мной и «Квопедом» лежала ещё половина портового квартала, где бесчинствовали облакопауки. Они шествовали по улицам, словно новые властители завоёванного города; смерть и разрушение отмечали их путь. Новые чудовища появлялись непрерывно, потому что облако без конца проливало дождём свои яйца. Я видел, как особенно крупное яйцо пробило крышу дома; всего несколько мгновений спустя из дыры выглянул паучий щупалец и принялся срывать вокруг черепицу. Росли они с бешеной быстротой!

Когда я вышел на улицу, где находилась рыба-факел, я увидел, как особенно громадный экземпляр всасывает отчаянно ржущее животное. Карету, к которой оно было запряжено, он оставил без внимания, а кучер укрылся в дверях дома.

Я продолжал жаться к стенам, хотя так продвигался лишь очень медленно. По-видимому, пауки предпочитали нападать на большие группы, двигавшиеся посреди улиц и переулков. Какими чувствами они при этом ориентировались, определить было невозможно. Ничего похожего на глаза у них во всяком случае не имелось.

Когда я был уже почти у гавани, я увидел на усеянной кровельной черепицей и осколками стекла улице облакопаука, охотившегося на берегового гнома. Казалось, он играл с ним в кошки-мышки и наслаждался его отчаянными попытками спастись. Своими многочисленными тощими ногами он соорудил посреди улицы клетку вокруг жертвы, но гному всё же удалась последняя попытка бегства: он проскользнул между двумя ногами, стоявшими недостаточно близко друг к другу. Вместо того чтобы бежать прочь, гном с отчаянной храбростью бросился в узкий уличный сточный канал и нырнул, вероятно, в смутной надежде исчезнуть таким образом из поля восприятия облакопаука. Береговые гномы хорошо ныряют и могут долго задерживать дыхание под водой.

Но облакопаук был охвачен охотничьей лихорадкой и не позволил этому отвлечь себя от добычи. Он подковылял к каналу, широко расставил над ним ноги и принялся неторопливо раскачивать из стороны в сторону своё облачное тело — быть может, таков был его способ обнаруживать добычу под поверхностью воды, каким бы отвратительным чувством облакопаука он ни пользовался. Затем он вырастил из тела маленький тонкий туманный вихрь — вызывающе медленно и размеренно. А потом всё произошло с молниеносной быстротой. Вихрь вдруг стал толще и длиннее и с быстротой удара хлыста стремительно вытянулся вниз, в канал. Чудовище, по-видимому, хорошо прицелилось, потому что я отчётливо увидел, как силуэт гнома всплыл из пенящейся воды, был втянут в туманный вихрь и наконец исчез в облачном теле. Это было больше, чем я мог вынести.

Я хотел отвернуться от ужасного зрелища, как случилось нечто странное. Облакопаук начал шататься. Сперва я подумал, что, возможно, это относилось к его пищеварительному ритуалу, но тут несколько его ног подломились. В то же время он продолжал засасывать вихрем всё новую воду, но чем дольше это длилось, тем сильнее мне казалось, что делает он это не по собственной воле, а попросту не может остановиться. Он издавал жуткие булькающие звуки, его серое тело всё больше раздувалось и в конце концов, казалось, стало слишком тяжёлым для тонких ног. Он бесцельно шатался над каналом, и ноги его одна за другой подламывались.

Затем он лопнул, словно невидимый клинок распилил надвое середину его раздувшегося тела. Из него хлынула омерзительная смесь сточных вод и внутренностей облакопаука — вместе с гномом, который рухнул на землю. Наконец облакопаук полностью обвалился. Оставшиеся ноги одна за другой подломились, затем он с глубоким бульканьем повалился набок, как срубленное дерево, и рухнул в поток. Верхняя часть его тела сложилась, словно воздушный шар, из которого выпустили воздух. В конце концов сточный поток понёс его обмякшие останки, как пустой мокрый мешок из-под муки: больше от него ничего не осталось.

Я подбежал к гному, который неподвижно лежал в омерзительном месиве и больше не шевелился. Легендарной живучести береговых гномов и их способности необычайно долго задерживать дыхание в этом случае, по-видимому, не хватило. Лишь теперь я узнал Живую Татуировку на его лбу. Это был кладбищенский садовник, показавший мне на островном кладбище Говорящие Надгробия. Меня одолели горе и бессильная ярость. Я не знал, что делать дальше.

Тут я заметил, что Живая Татуировка гнома шевелится. Возможно ли это, если он уже мёртв? Я понятия не имел, умирает ли Живая Татуировка вместе со своим носителем, но принял это за знак того, что кровь в нём ещё пульсирует, а жизненные функции не угасли окончательно. Я тотчас принялся за попытки реанимации. Я совершенно не знал, как это делается, — просто прижал обе ладони к его грудной клетке и стал выдавливать воду из лёгких качающими движениями. К моему великому изумлению, это и впрямь сработало: из его губ хлынула струя серой жидкости. Сначала он захрипел, потом закашлялся и наконец приподнял туловище и вырвал себе на грудь. Значит, всё-таки