Моя! И это не обсуждается - Мила Гейбатова

теплая и заботливая тьма обволакивает меня, не дает замерзнуть и испугаться.

Утро наступает быстро и не дает забыть о данном самой себе обещании. Оно жжёт

изнутри, не сильно, но достаточно ощутимо, чтобы стремиться попробовать поговорить с

Адамом как можно скорее.

Черт, да я готова встать с кровати и, наплевав на все предостережения врачей, выйти

на улицу и пойти пешком до института или до гостиницы, что принадлежит

Милославскому. Можно еще заглянуть на пруд с уточками, кто знает, возможно, мне

повезет там.

Вот только я не могу.

Опускаю ноги вниз и понимаю, что я даже до выхода из больницы не дойду.

– Я не отказываюсь, я просто не могу физически, но он и сам может зайти, – шепчу сама

себе.

И мне становится легче, не до конца, некоторый зуд все же остается, но его можно

терпеть, с ним можно жить, с ним я смогу дождаться Адама.

В моем плане прекрасно все, кроме одного: Милославский больше не приходит. Меня

навещает лишь Настя и больше никто.

Не то чтобы я ожидала увидеть всю группу на пороге, но упорное отсутствие Адама

нервирует и сильно. Внутри меня постепенно разгорается самая настоящая паника: «Ты

оттолкнула его, он больше не придет, а вдруг он и есть твой истинный! И теперь ты

обречена на вечное одиночество».

И все в таком духе.

Что забавно, до встречи с Милославским я добровольно обрекала себя на вечное

одиночество, была готова к нему сознательно. А теперь страдаю.

Это как если бы я всю жизнь прожила в пещере без единого лучика света. Выжить можно и

даже без особых страданий, если не знать, что бывает по–другому.

Но стоит прикоснуться хоть раз к лучику Солнца, согреться под его теплым светом, и

все, в пещеру уже не вернешься. А если вернешься, то будешь обречен страдать и

каждый день вспоминать с тоской Солнышко.

25

25

Резкий стук в дверь прерывает мои грустные размышления. Сердечко бьется сильнее, на

интуитивном уровне почувствовав, кто пришел.

В нетерпении поворачиваю голову в сторону двери и замираю. Мне кажется, я даже не

дышу, намеренно не даю моим легким работать, как надо, чтобы они не спугнули, ни в

коем случае не позволили надежде исчезнуть и не сбыться.

Но наконец мой посетитель входит в палату. И да, это он, тот, кого я так сильно

ждала. Причем ждала долго, очень долго, словно прошла целая вечность, словно я жила

им, думала о нем, как минимум с момента активации моего гена.

Я не знала, не осознавала, но, оказывается, я была создана ради этого момента, чтобы

соединиться с ним, с Адамом Милославским, моим Альфой.

Эта мысль кажется такой правильной, такой верной, что улыбка на моих губах появляется

самостоятельно, а язык уже готовится к откровенности, пальцы нервно теребят амулет,

не зная, когда приступить к своей задаче и снять его. В общем, все во мне

сигнализирует о том, что я больше не хочу бегать, хочу довериться, хочу окончательно

убедиться в том, что я встретила того самого. Но…

– Не мог меня подождать?! Или я, по–твоему, постоянно бываю в больнице и знаю, куда

идти?! – раздается раздраженный голос, а вместе с ним в поле моего зрения появляется

и его хозяйка, Анна.

Подруга Милославского, которая вольно или невольно толкнула меня и побежала к нему

там, на пруду с уточками. Пресловутыми и милыми уточками, воспоминания о которых

весьма символичны. Ведь их Адам тоже покинул ради этой Анны.

«Это благотворительность, синдром героя», – всплывают у меня в голове слова Насти. Не

точной цитатой, лишь общий смысл ее высказывания.

Впрочем, я считала так же, как она. Когда–то. До сна. И до моего принятия допущения

возможности перестать прятаться и открыться.

Тяжело вздыхаю и сжимаю губы. Улыбки на моем лице больше нет. И хорошо, что пальцы

мои по привычке проявили нерешительность. Это спасло меня.

– Здравствуйте, – проявляю вежливость, раз никто больше не собирается ее проявлять.

– Привет, Айлин, – произносит Адам, награждая меня мягкой улыбкой. – Прости Анну, она

нервничает, когда ей приходится заходить в больницы, страх еще из детства.

– Давай всем расскажем нашу подноготную, да, Адам?! – возмущается девушка. – Ничего

личного, Айлин, я здесь, чтобы помочь тебе выписаться. Твоя подруга не смогла, а

потому попросили меня.

Анна пытается казаться если не доброжелательно настроенной, то хотя бы нейтральной по

отношению ко мне. Но я чувствую недовольство, направленное, впрочем, не на меня, а

на Милославского.

– Не стоило. Я сама в состоянии со всем справиться, – произношу более резко, чем

собиралась. – Спасибо вам, особенно тебе, Адам, спасибо. Я обязательно постараюсь

возместить все, но, боюсь, не сразу, постепенно.

– Не нужно! Ты мне ничего не должна! – тут же восклицает Милославский.

– Он очень щепетилен в подобных вопросах, хотя не могу сказать, что его так уж часто

накрывают альтруистические побуждения. На моей памяти это впервые, естественно, если

не считать его желание оберегать меня, – произносит Анна, ехидно улыбаясь, как бы

говоря, что место давно и прочно занято, мне ее не потеснить с пьедестала, максимум,

могу еще некоторое время питаться объедками с барского стола и то недолго. – Ладно,

где твоя сумка, давай помогу собрать вещи. Раз уж меня притащили в это ужасное

место, то я хотя бы окажу помощь.

Рассеянно смотрю на то, как Анна собирает мои вещи, собирает аккуратно, не

пренебрежительно швыряет, а складывает. Она и впрямь помогает, как бы на самом деле

не относилась ко мне.

Перевожу свой взгляд на Адама, он вот, передо мной, стоит весь такой красивый и

благородный и… Смотрит на Анну.

Буквально глаз с нее не сводит. И тут я. Со своим срывом амулета, ненужными

признаниями и прочим. Я ведь жизнь им испорчу, и себе заодно.

Не знаю, к чему был сон, я не могла опоздать, эти двое знают друга друга давно, а я

лишь недавно вклинилась в их привычную жизнь. Я не опоздала, Элеонора ошиблась.

«И все–таки быть мне одной», – думаю с горечью, и одинокая слеза скатывается по моей

щеке.

26

26

На учебу я до сих пор не вернулась, теперь я болею в комнате общежития. Правда, жизнь

стала интереснее и разнообразнее, я вовсю выполняю задания преподавателей, которые,