Таверна с изюминкой - Маргарита Дюжева

— Стой! Байхо, стой! Ты все тут затопишь!

Палка перестала вибрировать и дрожать, поток воды, хлеставший из нее, иссяк. Я обнаружила, что стою посреди темного озера, в котором плавают щепки, дохлые мошки и чешуйки коричневой краски.

Сообразив, сколько тряпок нужно, чтобы осушить этот искусственный водоем, я едва не застонала.

— Не печалься, — утешил Байхо. — Сейчас все поправим.

Помещение вдруг наполнилось паром — густым, молочно-белым. В нем даже собственных ног видно не было, если посмотреть вниз. Со всех сторон в этой влажной горячей дымке раздавались странные звуки — свист, шипение, бульканье. Уф, жарко, как в бане! Самая настоящая парилка, ей-богу.

Когда завеса рассеялась, я с удивлением поняла, что пол высох. Вымытая с помощью волшебного шланга стена сияла первозданной чистотой.

— Ну как? — вкрадчиво поинтересовался Байхо, явно рассчитывая на похвалу.

— Офонареть, — вырвалось у меня, онемевшей от восхищения.

Дух раздулся от гордости.

— А можно еще и мыльного растворчика добавить, — подсказал он.

Пришлось полдня отпахать на рынке, чтобы заработать себе на ужин, а кроме этого — на мыло и порошки. Благо мой помощник отлично разбирался в моющих средствах. Знал, что стоит недорого, но хорошо пенится и разъедает грязь.

Мы купили несколько брусков хозяйственного мыла (в этом мире оно было особенно ядреным) и банку какого-то раствора с хвойным запахом.

На кухне, заросшей паутиной, я отыскала глубокий чан, который Байхо наполнил теплой водой. Там я смешала все ингредиенты. Тертое мыло и пару капель жидкого порошка. Получилась тягучая серая жижа, покрытая пузырьками воздуха.

— Ну что, за дело?

До глубокой ночи мы с Байхо драили первый этаж, используя волшебную палку-шланг. Сначала мы забрызгали все пеной. Белые хлопья стекали со стен и дверей, шапками снега пушились на полу и подоконниках, падали с потолка. Подождав, пока пена разъест грязь, мы под напором смывали ее чистой водой. После испаряли лишнюю жидкость.

Хрупкие вещи — стекла и зеркала, а также нутро кухонных шкафчиков я чистила вручную, по старинке. Умаялась — жуть. Под конец уборки я была вся мокрая и валилась с ног от усталости, но душа пела от счастья. Увиденное радовало и вдохновляло на новые подвиги. Стены избавились от копоти и жирного налета, углы — от паутины, пол блестел. Такого эффекта никаким веником не добьешься.

— Байхо, миленький, спасибо! — от чувств я аж пустила слезу. — Как здорово ты придумал. Без тебя я такую красоту и за месяц не навела бы.

— Ну-ну, не разводи сырость, — отозвался дух с ноткой смущения в голосе. — Хорошему человеку и помочь не жалко.

Растроганная, я шмыгнула носом.

Байхо устроился спать на потолке. Повис на одной из деревянных балок трапезного зала водяной каплей размером с крупную собаку. А я принесла из кухни свой скромный ужин. Булочку, чай, пару кусочков овечьего сыра. После хорошей работы на меня напал настоящий жор. Надо было восполнить потраченную за день энергию.

С огромным удовольствием я устроилась со своими яствами за чистым столом посреди отмытой до блеска комнаты. Хорошо!

Этим вечером я была полна радужных надежд, и впервые будущее в новом мире меня не страшило.

Утром мы с Байхо взялись за второй этаж. Произвели те же манипуляции, что и на первом, а потом я вручную чистила то, что нельзя было мыть из шланга.

Время от времени, проходя мимо окна, я замечала, как рядом с моей таверной крутится Бенджи, что-то высматривая. Один раз он даже попытался зайти в дом, открыл парадную дверь, но я в этот момент, к счастью, находилась поблизости и вытолкнула его наружу, на крыльцо. Сама вышла следом.

— Чего тебе? — уперла я руки в бока.

Подозрительно щурясь, лысый оглядел меня с головы до ног. Я была вся в хлопьях пены, с мокрой юбкой, красная и растрепанная от работы.

— Да вот пришел узнать, как дела у моей соседушки. Завтра три дня, как мы поспорили. Срок почти истек. А ты чего-то за водой к колодцу не ходишь. Для уборки-то вода нужна. Иль сдалась? Руки опустила? Поняла, что не по силам тебе такая задачка? — И он уставился на дверь за моей спиной, явно желая узнать, как продвигается уборка.

Ишь, шпионит за мной яйцеголовый! Сидит у окна и считает, сколько раз за день я к колодцу с ведрами хожу.

— Сдалась, — вздохнула я с театральным драматизмом. — Ой, сдалась. Ручки у меня слабые, сама я хилая. Начала полы в таверне мыть, так чуть не свалилась с приступом. В свинарнике чище, чем в матушкином доме. Вот сижу плачу который уже день.

Чем меньше знает враг, тем лучше. Это я уже усвоила после ситуации с родственниками Хлои. Держала бы язык за зубами — не оказалась бы на улице без денег и документов. Умнее надо быть, хитрее. Могла ведь не скандалить, права не качать, а тихонечко, тайком свой паспорт и бумажки на дом у мачехи выкрасть — и к градоначальнику за справедливостью.

Ну ничего, я теперь наученная горьким опытом. О своих планах и успехах молчок.

От таких, как Бенджи, ожидать можно всякого. Пусть лучше верит в скорую победу. Расслабится и не станет пакостить, палки в колеса ставить.

Вжившись в роль несчастной страдалицы, я даже слезу пустила и запричитала с надрывом:

— Что же мне теперь делать-то? Как быть? Где жить? Пойду по миру. Скончаюсь голодная и холодная под чужим забором.

— А не надо соглашаться на всякий спор, — наставительно заявил Бенджи. — Думать надо, что делаешь, — постучал он пальцем по своему виску, а потом смягчился, видя, что я вот-вот расплачусь. — Ну, не ной. Заберу твою таверну, а тебя возьму к себе подавальщицей. Нет, лучше — поломойкой. Да, для подавальщицы ты больно тощая и страшная. Распугаешь мне всех клиентов. А мыть полы или посуду на кухне — пожалуйста. Без крыши над головой и куска хлеба не оставлю.

Ну надо же какой великодушный. Прямо отец Тереза. Таверну у сиротки заберет, зато щедро позволит ей горбатиться на себя за гроши.

Похоже, Бенджи в самом деле считал себя эталоном милосердия, ибо выпятил грудь, как для медали. Я решила подыграть ему. Изобразила на лице крайнюю степень благодарности и поклонилась до пола.

— Благодетель мой! Спаситель, избавитель! Век не забуду твоей доброты. Молиться за тебя стану.

Актриса из меня была неважная, тем не менее Бенджи принял мои слова и поклоны за чистую монету, потому что раскраснелся от удовольствия.