Зуб Кракена - Энтони Райан

частично запекшуюся кровь, текущую из недавно сломанного носа. Телега и подвода, к которой она была привязана, стояли под Н-образной рамой во дворе, усыпанном сеном в тщетной попытке скрыть запах навоза от лошадей, которые регулярно проходили по булыжникам. Гайм вспомнил, что в тот день шел дождь, отчего навоз вонял еще сильнее, чем обычно, но дождь и вонь не обескуражили толпу. Около трех десятков человек пришли в качестве свидетелей. На их лицах, лишь немного уступавших лицу человека на телеге, светилось необычное предвкушение, напоминавшее жадность в глазах мальчика с кухни. Но, в то время как он жаждал пряников, они жаждали смерти. Его отец был честным человеком, но скупым на развлечения, которые он предоставлял своим чадам.

Гайм наблюдал, как двое латников в серо-голубых ливреях Дома Матиль перекидывают веревку через деревянную раму, а высокий бородатый мужчина в одежде мелкого баронета читает вслух с листа пергамента.

"То, что совершается здесь сегодня, совершается по закону Церкви и Короны!" нараспев произнес отец Гайма. Он говорил бегло, что свидетельствовало о знакомстве с написанным, но закон предписывал читать его с пергамента, скрепленного королевской печатью. "Знайте, что в этот день мы нарекаем Болтала Хэджмена, известного в народе как Болт Хэдж, злодеем. Знайте, что этот человек обвиняется и осуждается за множество преступлений, самое тяжкое из которых - убийство своей жены, доброй женщины Астрит, бывшей горничной в этом самом замке, по вероломному и ложному утверждению, что она легла с другим мужчиной вопреки обету. Знайте также, что несколько свидетелей подтвердили многочисленные случаи, когда этот человек осквернял святых и не оказывал должного почтения в назначенные дни отдыха и богослужения. После совершения требуемой епитимьи под наблюдением священника и добровольного возвращения всех мирских благ в равной степени Церкви и Короне, приговор к кастрации и расчленению был заменен на милосердную смерть через повешение."

Пирс Матиль, барон замка Фалтон и глава дома Матиль, опустил пергамент и обратил суровый и властный взор на мальчика, стоящего рядом с ним. Мальчик был старше, чем его младший товарищ с кухни, его лицо приобрело жесткие черты и выдающийся подбородок, которые будут отличать его во взрослой жизни. Но любой мужественный аспект сводился на нет его очевидным страхом, слезами, которые он безуспешно пытался прогнать из глаз, и дрожью рук, когда они сжимали в руках конскую плеть.

"Выполняй свой долг, Гайм Матиль", - сказал отец, кивнув на повозку.

Изображение застыло: двенадцатилетний Гайм смотрел на отца с потрясенным лицом и умоляющими глазами. Он с ужасающей легкостью вспомнил, что произошло дальше: гнев отца из-за публичного проявления слабости сыном и жесткий отказ позволить ему уклониться от выполнения этого задания. Через мгновение он стыдливо опустит взгляд и на спотыкающихся ногах пойдет к телеге, не сводя глаз с Болта Хэджа, бормоча последние бессвязные молитвы святым. Кнут резко треснет в воздухе, ударив по крупу подводы, заставив животное рвануться вперед. Его отец шепотом отдаст суровый приказ смотреть, в то время как Гайм пялился на покрытую дерьмом землю, и смотреть он будет. В тот день Болт Хэдж умирал долго, и толпа сполна насладилась его кончиной.

Не такой уж большой выбор, заметил Лакорат. Кража пряников против первого убийства. Насколько я понял, чтобы успешно пройти этот лабиринт, нужно пострадать за свои грехи. Похоже, тебе придется заново наблюдать за смертью крестьянина, мой повелитель.

"Это было не первое мое убийство, - сказал Гайм, поворачиваясь к проходу слева. "И не самый большой грех".

Воспоминания начали всплывать в памяти, как только он вошел на кухню: душистое тепло, которое когда-то вызывало вздохи приятного предвкушения, теперь вызывало дрожь.Он наблюдал, как в детстве ждал, пока кухарка соберет корзину и отправится в кладовую. Подбежав к тарелке, мальчик подавил вскрик, когда первое прикосновение ошпарило его пальцы, но тем не менее принялся запихивать пряник в рот. Это было любимое лакомство отца, которое пеклось специально каждое утро, и он был бы в дурном расположении духа, если бы их не подали к столу. Это была такая же шалость, порожденная ревнивой обидой, как и преступление из жадности. Юный Гайм снял свою куртку, высыпал в нее оставшиеся пряники и, продолжая жевать свою добычу, быстро покинул кухню.

Что ж, протянул Лакорат, это было драматично.

"Отец, конечно, знал, что я сделал, - сказал Гайм. Он всегда знал. Но когда кухарка сообщила о краже, вина пала на ее горничную, некую Астрит, незамужнюю девушку шестнадцати лет, у которой не осталось семьи, которая могла бы приютить ее, когда ее выгнали из замка. Поэтому она сошлась со смотрителем живой изгороди из городка под холмом, человеком, печально известным своим скверным характером и беспричинными приступами ревности. Он зарубил ее насмерть крюком, потому что она улыбнулась проходящему солдату".

Гайм закрыл глаза, давно похороненное чувство вины пробудило в нем боль, о которой он и не подозревал. "Я ничего не сказал. Не признался, чтобы избавить ее от позора. Отец попросил меня встать рядом с ним, когда он увольнял ее, все это время зная, что я натворил. Возможно, он надеялся, что я заговорю, признаюсь в последний момент. Но я думаю, он знал, что я этого не сделаю. Из всех многочисленных разочарований, которые я взвалил на его плечи, это, возможно, было худшим. Убивать ее никчемного дерьмового мужа было плохо, но это, по крайней мере, принесло удовлетворение от того, что избавило мир от присутствия убийцы, потому что меня преследует не его лицо, а ее, когда она плакала и клялась всем Святым, что никогда не делала ничего плохого".

Итак, одно преступление порождает другое. Неизбежный, хотя и утомительный для смертных трюизм, который твой отец, похоже, очень хотел, чтобы ты усвоил. Ты, должно быть, сильно его ненавидел.

"Какое-то время. Но в конце концов, уже после его смерти, ненависть угасла. Ибо к тому времени я понял, что он, несмотря на свои многочисленные недостатки и то удовольствие, с которым он оценивал мои, все равно был лучше меня".

Кухня на мгновение погрузилась в тень, и Гайм снова оказался в узком проходе со стеклянными стенами.Проход позади был наглухо закрыт, а впереди лежал длинный коридор без дверей, длинный и прямой, сужающийся к дальней точке без углов. Этот лабиринт, по-видимому, был живым существом, но что поддерживало в нем жизнь?

Богиня, конечно, ответил Лакорат, когда Гайм двинулся вперед. Здесь в каждом уголке чувствуется божественная вонь. Но она старая, очень старая, и я не чувствую на нас божественных глаз. Это как часы, заведенные и настроенные