Зуб Кракена - Энтони Райан

Лицо в искаженном зеркале на стене моргнуло, и Гайм увидел мрачное принятие, сменившее ужас в его глазах. Он заслужил эту боль, он знал это, и даже больше. Он поднялся, глубоко вздохнул, а затем возобновил свой путь, шагая так целеустремленно, как только мог.

На этот раз путь занял больше времени: миля за милей он упорно шел по прямому, как стрела, каналу, который все больше и больше походил на вытянутое подземелье. Когда все закончилось, не было никакого перекрестка, чтобы поприветствовать его, только последний затененный портал, который исчез, открывая сцену, которую он ожидал с каждым шагом. Однако это зрелище все равно вызвало у него стон, хотя он заставил себя не закрывать глаза.

"Я думал, это должна быть библиотека", - сказал Эллип, запрыгивая на один из столов, покрытый пылью, как и все остальные. "Все, что я вижу, это ящики". Он щелкнул старинным замком на одном из сундуков, громоздившихся на столе, прежде чем запрыгнуть на соседний, двигаясь с уверенной гибкостью, которая хорошо послужила ему в его короткой, но полной опасностей жизни.

"Это архив". Губы Гайма двигались в унисон со словами его невидимого младшего "я". "Не совсем одно и то же. Перестань ерничать и помоги нам поискать."

Затем в поле зрения появились остальные, самые преданные и долго служившие вассалы изгнанного мятежного барона, который претендовал на королевский титул. Рыцарь Леон Добрая Рука, который так пренебрежительно отнесся к позолоченной статуе Юзерии; его желтоватое лицо сморщилось, когда он неуверенно тыкал пальцем в различные ящики. Сэр Джулиан Великий Меч, бывший выше любого мужчины, которого когда-либо встречал Гайм, окидывал тоскливым взглядом покрытый пылью беспорядок этого места. Айлин с черными как смоль волосами и шрамом на лбу, изображающая интерес на скучающем лице, присоединилась к поискам. Он всегда подозревал, что ее преданность проистекала скорее из ожидания частых сражений, чем из истинного сочувствия его крестовому походу против церкви Воскресших. Все тринадцать из них рыскали по старому хранилищу, куда привела их карта Картографа, все, кроме одного, были так же повреждены и полны яростной злобы, как и человек, который их вел, и лишь единственная невинная душа, нашла шкатулку.

"Может это оно?" спросил Эллип, перепрыгнув на другой стол, указывая на ящик, ничем не примечательный среди всех остальных, если не считать его длины и узких размеров. Изображение сместилось, когда младшее "я" Гайма подошло ближе, чтобы осмотреть находку мальчика. В отличие от многих сундуков в этом архиве, у этого ящика не было ни защелки, ни замка, а единственным украшением был небольшой резной символ, видневшийся под покрывавшей его пылью.

Рука Гайма смахнула пыль, открыв символ, написанный письменами, которые он не мог прочитать и, как позже узнал, был за пределами понимания всех смертных. Мой сигил! восторженно воскликнул Лакорат. Как давно я его не видел, должно быть, тысячу лет или две. В те времена у меня в подчинении была кучка измазанных краской дикарей, они вырезали его на лбах своих поверженных врагов...

Гайм почти не слышал тоскливых воспоминаний демона, его внимание было полностью сосредоточено на широко раскрытых глазах Эллипа, которые смотрели на него снизу вверх, довольные тем, что заслужили одобрение человека, за которым он следовал столько трудных миль. Довольные, ничего не подозревающие глаза. На самом деле, глаза невинного человека.

"Должен ли я открыть его..." начал Эллип, время замедлилось, когда он произнес последнее слово, и звук превратился в гулкое эхо: "...отец?"

Что? спросил Лакорат, выходя из своей самозабвенной задумчивости.

"Эллип Фиц-Матиль, - ответил Гайм ровным, пустым голосом. "Внебрачный сын Гайма Матиля, барона-бунтовщика, впоследствии известного как Разрушитель. Его мать была служанкой в лучшей таверне города. Добрая весёлая девушка с щедрой душой, она была достаточно великодушна, чтобы однажды ночью, когда эль лился слишком свободно, взять пятнадцатилетнего сына лорда в свою постель. Отец, узнав об этом, отшвырнул меня на полкомнаты. Ублажать девку - это одно, а настаивать на признании ее бастарда - совсем другое. Но я держался, несмотря на побои и угрозы лишить наследства. Он был моей крови, крови Матиля, нравилось ему это или нет. Итак, его взяли на воспитание, а мать отправили в столицу с толстым кошельком. Она была добра, но материнство было не в ее характере. Отец настоял на том, чтобы официальное признание держалось в тайне до его смерти, настолько он был пристыжен. Поэтому мы притворялись, что мой сын - сирота, благословленный щедрым сердцем Господа. Но все знали. Луиза знала и любила его, как родного брата, и меня за то, что я никогда не притворялся, что он был кем-то другим, кроме моего сына. Когда священник поднял против нее толпу, он сражался с ними, всего лишь мальчик десяти лет против десятков, и за свои старания был почти забит до смерти".

На этот раз Лакорату нечего было сказать.

Взгляд Гайма вернулся к ящику и его нечитаемому символу. "Я попросил у Картографа средство для завершения моего крестового похода, и она дала мне его. Все, что мне оставалось сделать, - это открыть шкатулку и забрать. Только невинная рука могла снять защиту, которая удерживала его в секрете в течение пяти столетий, и кто мог быть более невинным, чем Эллип?"

И, открыв ее, навсегда остаться невинным, напомнил Лакорат. Ты, должно быть, знал, что это значит.

"Я знал, что это может означать. Я надеялся, что это означает, что он останется такой же доброй, храброй душой до конца своих дней, избавленный от горечи и мстительной ненависти своего отца. Но я знал… В глубине души я знал, что это на самом деле значит".

Время вновь потекло своим чередом, когда Эллип, всегда стремившийся угодить отцу, начал открывать шкатулку. "Оставь!" рявкнул Гайм, как и много лет назад. Но было уже слишком поздно. Эллип был слишком смел, слишком любопытен и слишком зависим от одобрения отца.

Не было вспышки колдовского света, когда его ловкие руки открыли шкатулку и обнаружили внутри нетронутый меч. Не было и громового раската высвободившейся эфирной энергии. Эллип испустил слабый вздох и застыл, глаза его закатились обратно в глазницы: смерть наступила так быстро, что ему было отказано даже в последнем взгляде на отца, который оказался настолько недостоин его любви.

Гайм закричал, подхватив падающее тело, и прижал его к груди, словно пытаясь наполнить труп стуком отцовского сердца. Он выл от боли, ревел от