Стрела, монета, искра - Роман Евгеньевич Суржиков

— Если сочтет меня достойным места в родовой усыпальнице, вы это хотите сказать?

— Милорд…

— Отвечайте!

— Да, милорд.

— Прекрасно. Ваша честность радует все больше. Итак, вы полезли в ложе и не нашли там никакого тела.

— Верно, милорд.

— Вы вернулись к изначальной версии: лорд-неженка бежал из боя.

— Да, милорд.

— Тогда вы пустили по следу Стрельца, и пес легко привел вас сюда. Вы нашли меня полумертвым, лежащим на этой вот поляне, и весьма удивились тому, что я ранен. Недолго поколебавшись, решили помочь мне, что и выполнили со старательностью, за которую я вам весьма благодарен.

— Да, милорд.

Воин выглядел хмурым и напряженным. Пес, всегда понимающий его настроение, тревожно навострил уши.

— Полагаю, понятия о чести не позволили вам зарезать раненого. Вы решили подождать, пока моя хворь отступит. И вот мы подходим к самому насущному вопросу: что вы намерены делать теперь, когда я способен стоять на ногах?

Джемис опустил голову и долго, долго молчал.

— Я выполню то, что вы скажете, милорд.

Эрвин усмехнулся. Какая странная привычка выработалась: реагировать смехом на угрозу смерти.

— Хотите сказать, у меня будет выбор между мечом, кинжалом и арбалетом? Премного благодарю.

— Нет, милорд, вы ошибаетесь.

— Ошибаюсь?

— Не во всем. В большинстве правы. Да, я пришел ради мести. Лишиться плаща — никто в моем роду не знал такого позора. Да, я не убил бы раненого. И действительно я хотел дождаться, пока заживет ваша рана. Вы все поняли правильно, милорд. Кроме одного: я раздумал мстить.

— Неужели?

— Я сделаю то, что прикажете, милорд. Захотите — останусь с вами, буду служить всю дорогу до Первой Зимы. Дорога нелегка, вам пригодится помощь. Захотите — уйду сейчас, и больше вы меня не увидите. Сомневаюсь, что вы потерпите рядом с собою такого вассала. Я бы не терпел.

Эрвин озадаченно свел брови.

— В чем причина столь разительной перемены?

— Я был к вам несправедлив от самого начала. Вы не таков, каким кажетесь. Мне стыдно за все, что думал о вас.

— Как вы пришли к такому мнению?

Джемис закатал рукав рубахи. Вдоль предплечья шел глубокий порез.

— Изо всех своих поединков я выходил победителем, — сказал воин. — Мне не доводилось быть тяжело раненым. Глядя на вас, я захотел узнать, каково это.

У Эрвина отвисла челюсть.

— Вы порезали руку и посочувствовали мне?! Что за чушь! Вы — Джемис Лиллидей или Праматерь София?!

— Нет, милорд. Я влил в рану несколько капель сока змей-травы. И понял одно: тот человек, каким я вас считал, не дожил бы до моего прихода.

— Ах, вот оно что!..

Они помолчали.

— Мне бы пригодился спутник на обратном пути, — сказал Эрвин. — Если готовы служить лорду-неженке, у вас есть такая возможность.

— Рад служить Дому Ориджин, милорд.

— Имейте в виду, — отметил Эрвин, — я не верну вам плащ, пока не уверюсь, что вы его достойны.

— Ничего другого и не жду.

С Того Самого Мига прошло десять дней.

Хворь отступала — бежала с поля боя. Лихорадка больше не возвращалась. Рана ныла на закате и перед рассветом, и в дождь, и чесалась во все остальное время, но это не шло ни в какое сравнение с прежней болью. Левая рука действовала плохо, с трудом сгибалась в плече, но с каждым днем все лучше слушалась приказов.

Эрвин приобрел аппетит дворовой собаки. Всякий раз, как что-нибудь съедобное попадалось на глаза, рот наполнялся слюной, в желудке урчало, а мозг начисто лишался способности думать о чем-то, кроме еды. Время, когда Джемис поджаривал на костре куски зайчатины или оленины, распространяя вкуснейший аромат, становилось подлинным испытанием выдержки. В такие минуты Эрвин и Стрелец глядели в костер совершенно одинаковыми тоскливыми взглядами и боролись с общим соблазном: сожрать мясо сырым.

Эрвин заново научился ходить, от чего получал немалое удовольствие. Пройти за какие-то две минуты от землянки до поляны змей-травы, минуя волчью ягоду и ореховый куст, — это просто сказка! Эрвин хорошо помнил время, когда этот маршрут занимал пару часов.

Он стал упражняться в стрельбе из арбалета. Это давало тренировку и рукам, и глазомеру, и ногам: болтов имелось не так уж много, хочешь стрелять — будь добр, ходи и собирай. Об охоте на белок, как и прежде, он мог лишь мечтать, однако научился всаживать болты в тонкие сосны шагов с сорока.

Общение с Джемисом вызывало неловкость. Ни он, ни Эрвин вовсе не были молчунами, но вот общие темы оказались в большом дефиците. Все их знакомство сводилось к походу, так что любое общее воспоминание непременно упиралось в недавнюю вражду или, того хуже, в гибель сослуживцев. К тому же Эрвин был для Джемиса живым напоминанием об унижении. Неудивительно, что воин почти все светлое время пропадал на охоте, возвращаясь лишь к сумеркам. Однажды у вечернего костра Эрвин, изнемогающий от нехватки общения, сказал напрямик:

— Поговорите со мной, прошу вас.

— Да, милорд, — подчинился Джемис и принялся ждать темы, какую предложит Ориджин.

О чем можно поговорить с кайром? О чем угодно, лишь бы не пахло смертью! Этого запаха Эрвину уже хватило с головой. Он выбрал наугад первое воспоминание, до крайности далекое от войны:

— Мне в детстве нравилась дочка Флеминга. Знаете, почему? Она всего боялась. Высоты, темноты, подземелий, оружия, кладбищ, пауков — всего, что только можно выдумать. Чуть что, пронзительно взвизгивала и впивалась в мою руку, могла и спрятаться за спиной… так мило! И самое забавное: она сама любила пугаться. «Ах, Эрвин, говорят, в Первой Зиме много старых подземных ходов… не покажете ли мне?» Она — первая девушка, кого я поцеловал, и было это в усыпальнице Ориджинов.

Джемис ухмыльнулся — давно Эрвину не доводилось видеть на его лице улыбку.

— Значит, нам с вами повезло, милорд.

— Вам тоже доводилось целоваться в склепах?

— Нет, я тоже спасся от брака с Молли Флеминг. Меня сватали за нее… и я сбежал в поход. А когда вернулся, она была замужем, родила сына и растолстела, как бочка.

— Неужели?

— Ага. Думаете, почему она не показывается в Первой Зиме?

— Стыдится предстать перед сюзереном?

— Не нашлось кареты, которая бы ее выдержала.

Дурная шутка, но Джемис