Обещана мертвому царю - Вера Ширай

Вой не отпускал меня, продолжал пугать снова и снова. Иногда он звучал жалобно, словно одинокий зверь потерял стаю. Иногда резко и яростно, словно соль и зола жгли его, не давая добраться до цели. А порой превращался в тоскливую мелодию, похожую на завывание ветра в кронах деревьев. Он был таким тихим, что легко терялся среди смеха и весёлых голосов.

Я наклонилась ближе и, не выдержав, прошептала парню прямо в ухо:

— Открой глаза, умник. Нас всех уводят в центр деревни, за оборонительные стены. Никого не пускают ни в лес, ни на поляну. Что-то плохое сейчас случится, и люди князя просто не хотят допустить паники.

Его маленькие глазки заметались из стороны в сторону. Он заметил, как ловко дружинники свели всех в группы, как некоторые мужчины похватали мечи и привязали к поясу. Весёлость мгновенно слетела с лица юноши.

— Я не знаю, где он, — пробормотал он уже тише. — Сказал, что дело у него важное и нужно уйти. И ещё… не хотел, чтобы отец припахал его к какой-нибудь работе на всю ночь. Прячется где-то… Может, уединился с кем-то…

Я лишь тянула его за рукав, не в силах поверить услышанному.

— Мне откуда знать. — воскликнул он, вырывая свою руку, словно я обвиняла его в чем-то.

И тогда я поняла: время нашей встречи на поляне близилось. Значит, Радан уже направился туда.

В лес.

Страх сжимал, давил всё сильнее. Я поняла ясно и без всяких сомнений: за контур никто не выйдет. Ни сегодня, ни сейчас. До самого утра.

Люди князя сделали всё, чтобы никто даже не подумал пойти в лес.

А если я открою рот, если скажу вслух, что Радан ушёл туда один, — меня просто задержат. Сначала я буду объяснять всем, что он ждёт меня на поляне, потом дружинники обыщут деревню. Меня схватят за плечи, уведут, скажут «утром», «потом», «разберёмся», «не женское дело». Не захотят дружинники ночью идти на поиски, когда вой терзает со всех сторон.

Но лес заберёт его душу раньше, чем наступит утро.

Я огляделась. Праздник шумел, каждый житель деревни смеялся, пел — ничего не происходило. Костры горели ровно, медовуха лилась, люди плясали, и только я и дружинники князя чувствовали, ощущали, как ночь сгущается, сжимается вокруг деревни.

На столе, среди закусок и угощений, я заметила мешочек.

Соль и зола.

Младший оставил его небрежно, когда побежал за всеми на площадь.

Сейчас. Сердце пропустило удар. Сейчас. Руки дрогнули, я схватила мешочек и прижала к груди. Морская соль, песчинки, щекочущие пальцы через ткань, — защита, пусть слабая, но всё же защита.

Я глубоко вдохнула и двинулась прочь от огней.

Не бегом — сначала иду медленно, вдоль домов, словно уставшая от веселья бреду домой. Я обходила толпу по краю, пряталась в тенях, скользила между спинами, пока смех и музыка не стали тише. Каждый шаг давался тяжело: казалось, вот-вот кто-то окликнет, схватит за руку, спросит, куда я.

Но никто не обращал внимания.

Когда я оказалась у самой тропы, ведущей в лес, сердце забилось так громко, что я испугалась: не услышат ли звери в лесу. Тьма впереди была плотной, живой. А лес дышал, ждал.

Я обернулась в последний раз, окинув взглядом родные места.

* * *

Я не могла решиться, не могла шагнуть в лес. Сначала остановилась у самой кромки, мое тело словно каменное отказывалось подчиниться, а разум прощался с последним клочком света.

Воздух здесь был другим: влажным, тяжёлым, лес пах прелыми листьями, мхом и холодной землёй. От этого запаха перехватывало дыхание, сжимало грудную клетку. Я собиралась войти в чужой дом, где меня не ждали, куда меня не приглашали.

Тьма под пологом ветвей сгущалась мгновенно: огни праздника погасли за спиной, а впереди осталась лишь лунная полоска, теряющаяся между стволами.

Я сделала шаг, потом ещё один. Под ногами мягко проминалась земля, сырая и скользкая, каждый звук, шорох травы, треск веток под ногами звенели на весь лес. А лес дышал вокруг меня, размеренно и глубоко, и от этого дыхания кожа покрывалась мурашками.

А потом я побежала.

Я бежала, не разбирая дороги, мне казалось, что лес хотел меня запугать. Ветки-пальцы тянулись ко мне, цеплялись за волосы, за рукава, за подол рубахи. Под ногами чавкала грязь, я поскользнулась, едва не упала, удержалась чудом, оцарапав ладони о кору. Над моей головой сова сорвалась с ветки и пронзительно ухнула. Я вскрикнула и тут же прикусила язык, испугавшись собственного голоса.

Вой снова прокатился по лесу: то ближе, то дальше, будто зверь играл со мной, заставлял бояться и ходить кругами.

Мне показалось, что деревья начали меняться местами. Стволы, только что стоявшие справа, оказывались слева, тропа исчезала под ногами, словно её и не было. Я подняла голову и увидела только луну. Звёзды будто погасли разом, небо стало пустым, глухим. Без них путь искать тяжелее.

Вдруг впереди мелькнуло движение. Я резко присела, закрыла рот ладонью, боясь выдать себя звуком. Замерла, не шевелилась, слушала. Это лес обсуждал свои новости.

Я молилась, чтобы судьба не сыграла со мной злую шутку. Хоть я и рядом с Чернолесьем, но пусть ноги мои не занесут меня на земли другого мира.

И вдруг лес стал редеть. Стволы отступали, ветви размыкались, лунный свет освещал всё вокруг. Идти было проще. Впереди виднелась поляна.

Туман здесь не заполнял всё пространство собой, а стелился ровным, плотным ковром, доходя почти до колен. Лунный свет вяз в нём, будто в паутине. И посреди этого молочного марева стоял Радан.

Он не двигался.

— Радан… — выдохнула я, но голос утонул в тумане.

И тогда из марева начало подниматься тело.

Сначала — тень, потом очертания плеч, вытянутая шея, голова. Туман стекал, как вода с камня, открывая иссохшее, бледное, нечеловеческое лицо и тело.

Он высокий, слишком высоким для живого. Кожа его казалась не просто бледной, а замерзшей, как старая кора покрытая зимним инеем. Щёки впалые, губы тонкие, почти исчезнувшие, а глаза — тёмные, глубокие, будто пустоты в земле. Ни дыхания, ни тепла. Только древняя сила и власть.

На нём была тёмная, расшитая одежда, тяжёлая от знаков и медальонов. Золото на его груди не просто блестело, сияло ярче солнца и звезд. Длинные, костлявые пальцы покоились у сердца, словно он держал там что-то невидимое.

Я узнала его раньше, чем разум успел осознать.

Мёртвый царь.

Тот