Мой муж меня не заказывал - Лизирин

Внизу, у главного входа, уже ждал Дион.

Я увидела его ещё с верхней ступени лестницы.

Он стоял вполоборота к двери, разговаривал с кучером, в тёмном камзоле, без лишнего блеска, как всегда собранный и слишком цельный, чтобы это выглядело по-человечески честно. Когда я начала спускаться, он поднял голову, и его голос оборвался на середине фразы.

Это было почти незаметно.

Но я заметила.

И, что ещё хуже, почувствовала.

Его взгляд медленно скользнул по мне — от волос к лицу, от лица к линии шеи, к платью, к рукам, к юбке, которая двигалась легко и тихо, как тень листьев, и только потом снова вернулся к лицу. Не быстро. Не вскользь. Не так, как смотрят на надоедливую проблему, с которой давно смирились. И от этого в воздухе между нами на мгновение стало… не то чтобы теплее, нет. Просто плотнее.

Я спустилась с последней ступени и остановилась в шаге от него.

— Милорд, — сказала я.

Он молчал ещё секунду, потом очень спокойно произнёс:

— Вы сегодня… не выглядите как человек, который стремится быть замеченным любой ценой.

Я чуть приподняла бровь.

— Какая очаровательная формулировка. Это у вас комплимент или доклад о состоянии пациента?

Что-то едва заметно дрогнуло у него в глазах.

— Это наблюдение, — сказал он.

— Тогда принимаю. И, полагаю, благодарю. Я очень старалась не выглядеть как ожившая шкатулка с амбициями.

Он задержал на мне взгляд ещё на мгновение, и я вдруг с удивлением поняла, что Дион, при всей своей любви к анализу, подозрениям и тщательно упакованному недоверию, вовсе не собирается отрицать очевидное.

Я была красива.

Он это видел.

И, как бы ни хотелось ему свести всё к сухому «неплохо», «удобно», «приемлемо», скрыть эту мысль полностью не получалось.

Кучер открыл дверцу кареты.

Дион протянул мне руку. Я вложила пальцы в его ладонь.

И это тоже оказалось новым.

За весь месяц после моего пробуждения мы почти не касались друг друга. Не считая того раза, когда он исцелил царапину от шиповника, да нескольких случайных, слишком коротких моментов, когда его рука помогала мне выйти из кареты или спуститься со ступени. Всё остальное время между нами существовала дистанция — не просто физическая, а почти договорная, молчаливая, выстроенная на взаимном недоверии, старой обиде с его стороны и моей твёрдой решимости не изображать из себя несчастную влюблённую жену.

Сейчас же, когда он помогал мне сесть, ладонь его легла мне чуть выше талии, не грубо, не собственнически, но достаточно уверенно, чтобы я отчётливо почувствовала тепло его пальцев сквозь ткань платья и то, как неприлично живо отозвалось на это тело. Не восторгом, не слабостью — просто осознанием: это мой муж. Красивый, раздражающий, слишком умный и крайне тяжёлый в быту, но всё-таки муж. И это, как ни странно, было невозможно игнорировать.

Я села в карету, Дион последовал за мной, дверца закрылась, колёса мягко тронулись, и замок остался за тёмным стеклом, растворяясь в вечернем воздухе.

Некоторое время мы ехали молча.

Не потому, что сказать было нечего. Напротив. Просто оба, кажется, понимали: стоит разговору начаться — и он уже не будет случайным. А такие разговоры редко хочется тратить впустую.

Наконец Дион, не отводя взгляда от окна, произнёс:

— На балу нам с вами необходимо выглядеть как счастливые супруги.

Я повернула голову и посмотрела на него.

— Какая неприятная задача. Особенно для людей, которые за месяц так и не договорились, ненавидят они друг друга или просто раздражают.

Он перевёл взгляд на меня.

— Я не прошу вас изображать нечто невозможное. Достаточно, если вы не будете намеренно создавать впечатление, что между нами всё… сложно.

— «Сложно» — очень мягкое слово для брака, в котором муж уверен, что жена либо притворяется, либо готовит новую форму манипуляции.

Он даже не моргнул.

— Значит, тем более стоит проявить благоразумие.

Я тихо усмехнулась и откинулась на спинку сиденья.

— Не переживайте, милорд. Я умею вести себя так, как требует обстановка. Главное, чтобы вы сами не начали верить в ту картину, которую мы собираемся показать.

На этот раз он молчал дольше.

Карета мягко качнулась на повороте, фонари за окном дрогнули золотыми полосами, и в какой-то нелепый, почти опасный момент мне показалось, будто мы едем не на бал, а на какую-то репетицию чужой счастливой жизни, которую оба понимаем недостаточно, но оба почему-то согласились сыграть.

— А если начну? — спросил он вдруг.

Я не сразу ответила.

Посмотрела на него внимательнее.

Лицо по-прежнему было спокойным, голос ровным, но в этой фразе появилось то, чего раньше между нами почти не было: не вызов даже, а осторожное движение навстречу. Будто он сам ещё не решил, зачем это сказал, но уже не мог вернуть слова обратно.

— Тогда это будет вашей личной проблемой, милорд, — ответила я, мягко, но без улыбки. — Я своих обещаний не нарушаю. Если нужно выглядеть как счастливая супруга, я справлюсь. Но не нужно потом путать хорошую игру с чудом.

Он смотрел на меня долго, почти неподвижно.

Потом тихо сказал:

— Вы стали говорить вещи, к которым трудно подготовиться.

— Поверьте, мне тоже.

Оставшуюся часть пути мы ехали уже в другой тишине. Не холодной, не пустой, а той, в которой слова уже прозвучали и теперь медленно оседают, меняя форму воздуха между двумя людьми.

Королевский дворец оказался именно таким, каким и должен был быть дворец, в котором живут власть, традиции и люди, свято уверенные, что блеск золота способен заменить искренность.

Он сиял.

Свет на высоких окнах, огни вдоль широких лестниц, белый камень, мрамор, гербы, колонны, музыка, льющаяся изнутри, будто сам дом дышал торжеством. Во дворе останавливались кареты, слуги в королевских цветах помогали гостям выйти, а сами гости напоминали не столько людей, сколько очень дорогие, очень хорошо воспитанные версии собственных амбиций.

Когда карета остановилась, Дион вышел первым и подал мне руку.

Я приняла её.

На этот раз его пальцы задержались на моих чуть дольше, чем требовала простая вежливость. Не настолько, чтобы это заметили все. Но достаточно, чтобы заметила я.

И, как ни странно, не попыталась отстраниться.

Мы поднялись по ступеням бок о бок.

Шум голосов, свет люстр, блеск камней, шелест ткани, запах духов — всё обрушилось сразу, едва мы вошли в главный зал. Пространство было огромным, почти театральным: высокий потолок с росписью, галереи второго яруса,