Вольный лекарь. Ученик. Том 6 - Сергей Витальевич Карелин

насколько глубока яма, ведь дна не было видно, но выбора нет — надо спускаться. Развернувшись, присел и опустил по очереди обе ноги. Затем ухватился за выступ свободной рукой и начал медленно погружаться в тягучую тьму, напитанную запахами влажной земли, плесени и железа.

Скобы были скользкие, поэтому пришлось приложить немало усилий, чтобы не свалиться в пропасть. Мне казалось, что время здесь остановилось, а ступеньки все не заканчивались.

Наконец я снова попытался прощупать ногой скобу, но опустился на влажную чавкающую землю. А вот и дно.

Я поднял голову и посмотрел вверх. Глубина ямы оказалась метров пять. Лиц людей не было видно, только огни факелов и звездное небо. В следующее мгновение полукруглые двери со скрежетом начали закрываться. Ну вот и все, я остался один.

Оглядевшись, я не увидел ничего особенного: на камнях — мох и плесень, между блоками торчат корни деревьев. Дно заросло мелкими невзрачными растениями. Тут мое внимание привлек один из каменных блоков. Я содрал с него пласт мха и увидел знаки. Знакомые знаки. Точно такие же были в пещере на Кайской сопке. Сорвав мох еще с нескольких камней, я полностью убедился в правильности своей догадки. Этот колодец строили в то же время, что и пещеру, и наверняка не просто так. Скорее всего, здесь тоже был заперт монстр, которого кто-то выпустил. Ну что ж, снова придется прибирать за другими. Мне не привыкать. Заодно увеличу свой магический резерв.

* * *

Рачков Родион Петрович совсем отчаялся убить Устинова, ведь тот, как нарочно, всегда был окружен людьми. Один раз он пытался это сделать, когда все легли спать. Приготовив нож, он поднялся на ноги и двинулся к спящему лекарю, чтобы одним точным ударом перерезать сонную артерию, когда его окликнули:

— Тоже не спится? Вот и я о семье думаю. Как они там без меня? — на локтях приподнялся невзрачного вида мужчина. — Наверняка уже все поняли, что дирижабль упал, и думают, что мы все умерли.

— Да-да, — ответил Рачков с раздражением и вернулся на свое место.

Увидев дым над лесом, он решил, что этой ночью в деревне нужно наконец избавиться от ненавистного знахаря, но его снова ждало разочарование. Их почему-то развели и заперли. За день к ним наведывались лишь раз и только для того, чтобы передать воду и хлеб. Однако на вторую ночь к ним заявился один из деревенских и рассказал о том, что Устинов добровольно пожертвовал собой. Рачкова эта мысль обрадовала, хотя он не совсем понимал, о чем речь. В конце концов, какая разница, отчего умрет Устинов? Главное, чтобы его больше не было, и тогда не нужно будет возвращать деньги архимонаху — с этими хорошими мыслями он лег на мешок с картошкой и сладко заснул. О том, что они все должны умереть, если знахарь наутро окажется мертвым, Рачкову не сказали.

Глава 12

Я воткнул факел в землю и принялся ждать, готовый среагировать в любой момент, ведь заранее нарисовал руны, которые оставалось только активировать. Время текло медленно, поэтому я решил попытаться понять значение знаков на камнях. Очистив стену по кругу, на сколько хватало роста, я принялся всматриваться в знаки, которые были выдолблены в блоках. Работа трудная и, судя по тонким изящным линиям, очень аккуратная и кропотливая. Кто-то явно постарался, чтобы даже через века знаки могли о чем-то рассказать. Осталось только понять, что именно.

Я насчитал двадцать семь повторяющихся знаков — похоже на алфавит. Притом некоторые знаки попадались гораздо чаще, наверняка они бы ли чем-то типа гласных звуков, о которых мне рассказывала Полина. Я подставил каждому знаку букву и попытался прочесть надпись, но ничего не получалось. Понять бы значение хотя бы одного символа — и было бы гораздо легче, но сейчас я оказался в тупике. Когда прибуду в Москву, надо будет сходить в библиотеку и выяснить, что это за знаки и как они расшифровываются. Если останусь жив, конечно.

* * *

Семен не находил себе места от беспокойства. Как сказал его отец Кузьма, Степан должен был уже добраться до Москвы, но время шло, а от его друга и бывшего работодателя не было весточки.

Чтобы занять себя, он устроился на работу на фабрику к Базарову, который, узнав о том, что Семен был работником Устинова, без лишних вопросов определил его помощником в швейный цех. Работа Семену нравилась. От него требовалось строго по размеру делать заготовки, которые швеи потом соединяли, превращая в нарядные скатерти, занавески и постельное белье.

Сегодня с самого утра он думал только о Степе. От тревожного чувства, нарастающего в груди, юноша то и дело замирал с ножницами в руках. Ему то приходило в голову, что на знахаря напали разбойники и убили, отобрав все заработанные деньги, то думалось, что Степан заблудился и теперь мечется в панике где-то в лесу, медленно умирая от голода и жажды. А еще он думал, что, может быть, Степан все еще в городе и только сделал вид, что уехал, а сам прячется от городовых и служителей «Лика Истинного» в каком-нибудь заброшенном доме или в одном из полуразрушенных хозяйственных строений, коих было огромное количество в той части города, где стояли заводы и фабрики.

— Эй, ты чего застыл? Работай! — подзатыльник мастера привел его в чувство.

Семен посмотрел на сурового усатого мужчину в клетчатой кепке, кивнул с тяжелым вздохом и снова наклонился с ножницами над расстеленной голубой тканью, на которую уже были нанесены нужные линии обмылком.

— Случилось чего? — спросил мастер, понизив голос. — С отцом поругался?

— Нет, не поругался. За друга волнуюсь, — признался Семен.

Мастер хоть и был суров, но относился к нему по-отечески, часто подкармливал и без лишних вопросов отпускал пораньше, когда нужно было подсобить отцу.

— А что с ним? Приболел?

— Нет, пустился в дальнюю дорогу. Обещал написать, как доберется, а вестей от него уже больше месяца нет.

— Куда хоть направился?

— В Москву.

— О-о-о, далече, — мастер почесал затылок. — Сам я там не был, но когда товар отправляем, он только за три месяца до столицы доходит.

— Товар — понятно, он дольше на складах лежит, чем едет, но Степа уже должен был доехать до Москвы. Отец так сказал.

— Что же родные твоего Степы говорят?

— Нет у него родных. Сирота он, — после этих слов