Игра 1. Лиз - Tina Jay Rayder

В стены.

В трассу.

В песок.

В замок.

Во все это проклятое место, которое жрало детей, как игру.

Ярость врезалась в Игру, и та ответила.

Земля дрогнула.

Стена справа треснула.

Потом еще одна.

Потом где-то очень далеко что-то загрохотало.

Я уже не видела Дмитрия. Не видела Ищеек. Не видела никого, кроме Веты — маленькой, рыжей, живой. Ее одну я не тронула. Все остальное — пусть рушится к чертям.

И оно рушилось.

Башни. Дороги. Ловушки. Камень. Металл.

Все, до чего дотянулась моя ярость, шло трещинами и лопалось, как слишком долго натянутая проволока.

Люди закричали.

Кто-то побежал.

Кто-то упал.

А я стояла в центре этого грохота и понимала только одно: если я сейчас не остановлюсь, то развалю весь этот мир к дьяволу вместе с собой.

Но остановиться уже не могла.

Глава 15. Птица

Когда я пришла в себя, вокруг был ветер.

Не легкий бриз, что скорее для красоты. Настоящий. Живой. Холодный. Бьющий в лицо, в виски, в плечи. Такой, от которого сразу понимаешь: ты не в комнате, не на земле и не в безопасности. Хотя с последним у меня и без ветра отношения были сложные.

Я открыла глаза.

И первое, что увидела, — перья.

Серые. Огромные. Мягкие на вид и совершенно неуместные подо мной. Я моргнула. Потом еще раз. Потом осторожно приподнялась на локтях, потому что после последних событий доверять реальности уже было как-то даже неприлично.

Подо мной действительно были перья.

Очень большие.

А впереди — шея.

Длинная. Покрытая той же серо-стальной роскошью. А еще дальше — голова. Птичья. Огромная. С хохолком. И гордым, очень оскорбленным профилем, как будто эта птица делает огромное одолжение и то, едва терпит.

— О, проснулась, — услышала я знакомый голос.

И только тогда поняла, что рядом сидит Джей.

Он держал поводья — да, поводья, не спрашивайте, я тоже сначала зависла на этом факте, — и смотрел куда-то вдаль, туда, где горизонт был подозрительно чистым и подозрительно спокойным. Как будто в мире только что ничего не рушилось, никто не умирал, а я не стояла посреди своей собственной ярости, как ненормальная.

Стоило мне увидеть его, как в память все вернулось разом.

Трасса.

Лезвия.

Вик.

Его улыбка.

Стена.

Грохот.

Моя злость.

И то, как все вокруг ломалось.

Мне стало трудно дышать.

Вот просто сразу.

Без подготовки.

Как если бы легкие вспомнили что-то раньше головы и теперь не знали, как с этим жить дальше.

— Плачь, — сказал Джей, даже не глядя на меня.

Очень мило.

Очень вовремя.

Очень по делу.

Я уставилась ему в спину и хрипло спросила:

— Зачем?

Он повернул голову.

Ветер трепал его волосы, щурил зеленые глаза, но лицо было спокойным. Почти слишком спокойным. И от этого становилось только страшнее.

— Легче станет, — сказал он.

— Нет.

— Станет.

— Нет, — упрямо повторила я. — Если я начну, это ничего не изменит. Вик не вернется. И Тимри тоже.

На последних словах голос предательски дрогнул. Я тут же разозлилась на себя, как будто этого было мало.

Джей смотрел на меня очень внимательно. Так внимательно, что захотелось отвернуться. Потому что в такие моменты он видел меня слишком хорошо, а я сейчас не хотела, чтобы меня кто-то видел вообще. Ни снаружи. Ни изнутри.

— Ты не обязана держать все в себе, — тихо сказал он.

— А ты кто? Пособие по здоровому проживанию травмы?

— Нет. — И тут он вдруг едва заметно усмехнулся. — Я пособие по тому, как этого лучше не делать.

Вот тут я и сломалась. Просто закрыла лицо руками и разревелась.

Как ребенок. Сопли, слюни и слезы. Как идиотка.

Как человек, который слишком долго пытался быть сильным, а потом понял, что от силы у него остались только кости да упрямство.

Меня трясло. Я пыталась дышать ровно, но выходило отвратительно. Где-то между вдохами и всхлипами я осознала, что все еще сижу верхом на гигантской птице, лечу черт знает куда над черт знает чем, рядом — самый сложный человек из всех, кого мне доводилось знать, а я рыдаю так, будто мне снова шесть, и мама только что не пришла за мной в садик.

Было бы стыдно, если бы не было так больно.

— Эй, — сказал Джей уже совсем тихо.

Я почувствовала, как он одной рукой придержал меня за плечо. Не притянул к себе, не начал утешать слишком активно. Просто удержал, чтобы я с этой чертовой птицы ненароком не свалилась от собственных эмоций. Тоже, знаете ли, было бы очень в моем стиле.

— Дыши, — сказал он.

— Отстань, — выдохнула я сквозь слезы.

— Не отстану.

— Ненавижу тебя.

— Это пройдет.

— Самоуверенный придурок.

— Ага.

Нормальный человек, наверное, на его месте обиделся бы. Или хотя бы сделал вид. Но Джей давно уже был далек от нормальности. И, если честно, именно сейчас это было кстати.

Я не знаю, сколько времени заняли мои рыдания. В Игре время после таких вещей вообще ведет себя подозрительно. Может, минуту. Может, полчаса. Может, я успела морально состариться еще на пару лет, пока ревела в его плечо и мысленно проклинала мир, себя, Дмитрия и конкретно того, кто придумал, что переживать боль — это полезно.

Но когда слезы наконец иссякли и остались только хриплый голос, мокрые щеки и отвратительная слабость во всем теле, я почувствовала кое-что еще.

Легче и правда стало.

Совсем чуть-чуть.

Не “все прошло”. Не “я исцелилась и теперь мудра”. Просто острие этой боли наконец перестало бесконечно входить глубже, оставив только открытую ноющую рану.

Я утерла лицо ладонью, шмыгнула носом и уставилась вперед.

Под нами были облака.

Настоящие. Огромные. Серо-белые. А местами — прорехи между ними, и в этих прорехах я видела воду. Бесконечную. Тяжелую. Темную. А впереди где-то мелькала полоска земли. Значит, мы летели над океаном.

Отлично.

Еще одна вещь, которую я когда-то сочла бы красивой до восторженного визга, а теперь просто фиксировала как факт.

— Ты украл птицу? — спросила я сипло.

— Она оскорбится, если услышит слово “украл”, — сказал он. — Скажем так: мы пришли к взаимовыгодному соглашению.

— Какому?

— Я не даю ей умереть с голоду, она терпит нас на спине.

— Это не взаимовыгодное соглашение, это шантаж.

— Смотря