Игра 1. Лиз - Tina Jay Rayder

Как женщина в синем платье, совсем взрослая, с острым лицом и такими живыми глазами, сначала бежала рядом, а потом провалилась в раскрытую под ногами яму, и сверху на нее тут же рухнула решетка.

Лампочка внутри мигнула и погасла.

Меня затошнило.

— Чудесно, — сказала я вслух. Голос прозвучал так хрипло, будто я три дня орала на ветру. — Просто чудесно. Развлечение века.

Снаружи было тихо. Ни шагов, ни голосов. То ли меня решили оставить переваривать впечатления в одиночестве, то ли здесь вообще никто не считал нужным слушать, что думают пленники.

Очень удобно.

Я стянула сапоги — когда только успели переобуть, между прочим, даже не помню, — и с ногами забралась на кровать. Пружины возмущенно застонали. Я улеглась на спину и уставилась в потолок.

Надо было отдохнуть.

Надо было спать.

Надо было хоть ненадолго выключиться, чтобы завтра снова не сдохнуть на глазах у этого светловолосого ублюдка.

Но стоило закрыть глаза — и я снова видела трассу.

Песок.

Лезвия.

Крики.

Вета в воздухе рядом со мной.

И взгляд Вика, когда он понял, что я тащу его сестру вместе с собой, хотя могла бы и не делать этого.

Черт.

Я перевернулась на бок. Потом на другой. Потом села. Потом встала. Потом снова села.

Нет.

Не спится.

Вот вообще.

В камере было душно. Даже с окном. Даже с этой идиотской решеткой. Воздух стоял мертвый. Застоявшийся. Как в помещениях, где давно никто не живет по-настоящему, а только числится.

Я подошла к окну и привстала на цыпочки.

Во дворе почти пусто. Несколько факелов. Тени. Стена. Ничего интересного. Ни тебе тайного прохода, ни дурака-охранника, которого можно отвлечь, ни хотя бы кошки. Кошка бы меня сейчас вполне устроила.

Я уже собралась отползти обратно, когда увидела движение.

Тень.

Слишком быстрая, чтобы быть обычным человеком. И слишком спокойная, чтобы быть Ищейкой.

Я замерла.

Тень скользнула вдоль стены, остановилась под моим окном — и исчезла.

Я не успела даже вдохнуть как следует.

— Ну конечно, — прошептала я. — Почему бы мне уже и не начать видеть черт знает что?

Наверное, я бы решила, что мне показалось, если бы через пару минут не почувствовала это.

Тепло.

Очень осторожное.

Не вокруг — внутри.

Как будто кто-то взял и положил ладонь мне на затылок. Не больно. Не резко. Так, как гладят маленьких детей, когда им плохо, но слов уже не хватает. Или когда слова вообще ни к чему.

Я резко обернулась.

Никого. Комната пустая. Дверь закрыта. Окно — в решетке.

И все равно ощущение было таким ясным, что я даже дышать стала тише.

Нет, это не страх.

И не магия в привычном смысле.

Скорее... присутствие.

Тихое.

Живое.

Очень осторожное.

Я медленно села на край кровати. Потом легла. Просто потому что ноги вдруг стали ватными. А тепло не уходило. Оно оставалось — в волосах, в затылке, в груди, под ребрами. И на этом тепле тело наконец решило, что да, можно отпускать день.

Уже засыпая, я успела подумать только одно:

«…кто бы ты ни был, ты очень вовремя».

Утро началось отвратительно.

То есть, по меркам последних дней, вполне обычно.

Дверь распахнулась с таким звуком, будто ее открывали специально погромче, чтобы добить во мне остатки человеколюбия. Я даже не сразу открыла глаза, потому что и так знала: или Ищейки, или кто-то хуже. А хуже у нас был, как известно, только один.

Но в этот раз был не он.

Ищейки.

Черные, молчаливые, красивые в своей бесполезности примерно как два дорогих шкафа.

— Да-да, уже иду, — буркнула я, садясь. — Куда спешим? На вторую серию “убей или умри”?

Ноль реакции.

Я на всякий случай показала одному язык.

Тоже ноль.

Ну и ладно. Зато мне легче.

Меня вывели на ту же площадку.

Те же стены.

Тот же песок.

Та же ложа.

Тот же Дмитрий.

И это, пожалуй, было хуже всего. Повторяемость. Ты ведь можешь пережить ужас. Один раз. На адреналине. На злости. На инстинктах. Но когда ужас становится расписанием — вот тут уже начинается настоящая мерзость.

Людей было меньше.

Я заметила это сразу.

Просто пустоты между фигурами стали слишком заметны.

Вик уже стоял на своем месте. Вета — рядом, а не на спине. Выглядел он хуже. Сильно хуже. Серый какой-то. Осунувшийся. Под глазами — тени. Руки сжаты так, что пальцы почти белые.

Я встала рядом.

Он покосился на меня.

— Живая, — сказал без удивления.

— Ага. И ты тоже.

— Пока.

Это “пока” прозвучало без драматизма. Просто как факт. И от этого меня кольнуло куда-то под грудь.

— Ты всегда такой оптимист? — спросила я.

— Нет, — ответил он. — Только когда выбора нет.

Вета посмотрела на меня снизу вверх и вдруг спросила:

— Ты опять полетишь?

Я моргнула.

Господи.

Она сказала это так спокойно, как будто речь шла о прогулке на качелях, а не о том, как я вчера тащила ее через смертельную трассу.

— Если получится, — ответила я.

Она серьезно кивнула.

— Получится.

И улыбнулась.

Меня от этой улыбки пробрало хуже, чем от металла за спиной.

Потому что дети не должны так улыбаться перед смертью. Или перед тем, что очень на нее похоже.

Второй забег был хуже первого.

Третий — еще хуже.

Потом я перестала различать их как отдельные дни. Они начали слипаться. Один и тот же песок. Один и тот же звон. Один и тот же мерзкий металлический ход лезвий. Один и тот же воздух, густой от страха, который так и норовил прилипнуть к коже и полезть внутрь.

Я помогала.

Снова и снова.

Не всем. Не могла. Но Вик и Вета каким-то образом очень быстро стали “моими”. В том смысле, что если рядом ловушка, а ты знаешь, что можешь вытащить хотя бы их двоих, ты вытащишь. Даже если потом сдохнешь от отката. Даже если руки не поднимутся. Даже если после очередного забега тебя будет трясти так, что зубы стучат.

Вик сначала не доверял.

Потом удивлялся.

Потом перестал удивляться и просто начал работать рядом.

Вот это слово здесь подходило больше всего — работать.

Мы не дружили красиво. Не делились душой под луной. Не рассказывали трогательные истории детства. Мы выживали бок о бок. А это, если честно, иногда крепче дружбы.

Он быстро учился смотреть, куда смотрю я. Я