Буря и чудной отряд - Ислам Иманалиевич Ханипаев

— Убе-е-ейте же! Убейте страхолюдину-у-у! — то ли запел, то ли завопил певун с дерева.

Нельзя тварь такую оставлять живой, подумал я и еще раз занес топор. А она смотрит на меня, а затем глаза ее окрас меняют и вовсе закрываются. И через мгновенье уже слышу, как сопит она. Все равно… нельзя такой доверять. Притворяется, знаю ведь. Как отвернусь, так вскочит.

Рядом Мурка, вновь собранный, встал. С земли ту самую шишку поднял, подошел к твари, постучал по груди, будто будит ее, но ничего не вышло. Пожав плечами, вставил шишку в лапы, на которых когтей больше не было. Как у хищника обычного, вернулись туда, откуда вылезли. Точно спит.

— Ах! — закричал я на зверюгу, всем сердцем убить желая, но дал клятву ведь не лить кровь. А у нее она точно есть.

Спрыгнул с бревна. Услышал за спиной вопль Марфы.

— Бу-у-уря-я-я! Спасайте! — позвал Соловейко. — Ма-а-арфу спасайте!

Подбежал я к нашему дереву — лежит Марфа без сознания, под ней несколько веток сломанных, а на лбу кровь видна. Благо дышит хоть.

— Сказа-а-ала, что попытается помочь вам, вни-и-из полезла, ветка под ней сломалась, и упа-а-ала она с высоты!

— Тоже мне помощница! Марфа, Марфа!

Посмотрел я на тварь — так и лежит, будто убиенная. Закинул непутевую старосту на плечо, и всей компанией побежали мы в гору не оглядываясь. Быть может, со страху, да и из желания жить не останавливались мы. Перебирали ногами как могли, и вскоре вновь оказались на тропе нашей, а там Маришка травку жует, и на голове ее Клюв сидит.

— Ну и где ты был? — отчитал я совенка. — Коль спросишь меня о том же, знай, мы в лесу умирать собирались.

— У-у!

— Ты должен был лететь впереди да высматривать всякое!

— У-у?

— Потом поговорим! А сейчас деру.

Уложил Марфу на кобылу — и пошли мы по тропинке, оглядываясь назад.

— Ну и зве-е-ерь… — пропел певун. — Хотите иль нет, господин Буря, но обязан я из пережитого сегодня песнь сотворить. Как богатырь зверя лесного одолел. Как сгубил тва-а-арь окаянную.

— Не сгубил я ее. Небось спит еще.

— Всяку песнь не грех приукрасить. Жи-и-ил в Солнцеграде храбре-е-ец удалой. Одна-а-ажды…

— Никаких песенок.

Глава 16. Ромашка

Совсем поздней ночью мы оказались на Ромашке. Наверху нашли алтарь и сестричку-табличку, а на ней текст тот же: про страхолюдину и про подношения.

— Предлага-а-аю, когда будете домой возвращаться, все же что-нибудь оставить тва-а-ари, — пропел Соловейко. — Корзинку грибо-о-ов хотя бы.

Собирался я крепким словом ответить, но замер: почувствовал, как изнутри другое просится. Открыл рот, а оттуда смешинка вывалилась, а за ней — и хохот легкий, который меня самого удивил.

— Пожалуй, дело говоришь, певун. — Я огляделся. Вдалеке что-то на деревушку похожее проглядывало, но путь туда занял бы не меньше часа. — Здесь лагерем встанем, а утром пойдем смотреть, что за народ живет на землях ничейных.

— Почему-у-у ничейных? Вы ведь победи-и-или.

— Да. Но больше мы сюда не возвращались.

— Тогда за что-о-о же воевали? За что кровь…

— Хватит разговоров пустых.

Разожгли огонь и спать улеглись. Все, кроме меня. Боль была, словно прижигал раскаленным ногу. Да и не мог я позволить себе уснуть — думал. Чего теперь на горе этой ждать? Какие люди тут живут, какие твари обитают? А оставить сторожем некого. Птица у нас неправильная. Только Мурка не спит, и то потому, что более не надобно ему. И вообще, все это из-за него. Вот сорвать бы черепушку его да пнуть с горы в самый низ, чтоб потерялась навсегда.

Слепая ярость от положения нашего настигла… Поймал ее на подступах и вернул в глубину нутра. Вспомнил, что без мертвяка чудовище лесное растерзало бы и меня, и остальных. Время выиграл он на то, чтобы план в голове моей созрел.

Мурка у дороги сидел да в лужицу глядел. Подошел я к нему. Он посмотрел на меня глазами без глаз и продолжил отражением своим любоваться. Потом вдруг оживился и пальцем в лужу указывает.

— Что?

Я смотрю, ничего не вижу. А он опять указывает. И так и сяк головой верчу. Ничего. Сел рядом с ним — и вот тогда понял, что на луну показывает. На отражение ее. Гляжу в небо — да, вылезло из-за туч светило ночное.

— Луна?

Мурка кивнул.

— На голову твою похожа. Круглая и светлая.

Он взялся обеими руками за черепушку, снял с плеч и принялся со всех сторон ее изучать.

— Значится, будет война! — объявил Андрей Землекоп, вдарив кулаком по столу.

— А шо по границам? А коль камовский царевич придет? — возразил Велимир Чернобров. — Кто будет южные границы защищать?

— А ты и защищай!

— А ты мне не тычь!

И началось.

Знал ведь, знал, что все так и будет. Всякий раз, собирая совет, чтобы решать, в какую сторону вести солнцеградову сталь, я видел одну и ту же картину: князья мерятся нравами да острием меча, никогда ни в чем не могут найти единения. Но всякий раз, когда мне хотелось развалить этот бестолковый совет, я вспоминал отцовские слова о том, что совет есть опора царя. Что там — в спорах — рождается истина. Что я должен просто слушать и отделять зерна от плевел. Иначе ослепну и от прихоти своей буду решения за все царство принимать.

Но как тут что отделишь? Как вообще тут услышишь кого-нибудь? Где зерна-то искать? Два десятка человек клянутся именем царя, что разделают друг друга, как праздничного барашка. И к мечам чуть что тянутся. В отцовские времена за этим столом сидели потомки богатырей, мудрецы, а что сейчас?

Я обернулся и посмотрел на большую картину, откуда глядела в ответ моя родня: два младших брата и родители. Никого не осталось. Я был один на один с супостатом, с советом и со всем миром. Ну, почти один.

— Хватит! — громогласно велел я, а затем соврал: — Я вас всех послушал и приму решение сегодня.

Все знали, что рано или поздно я это произнесу, а потому никто не удивился. Все всегда заканчивалось так.

— Возвращайтесь к своим делам, я дальше буду думу эту думать.

Когда последний член совета покинул зал, остался я с четырьмя дружинниками. Два за моей спиной и два у входа.

— Вы тоже оставьте меня, — приказал я и, когда остался совсем один,