Буря и чудной отряд - Ислам Иманалиевич Ханипаев

— А то.

— Не уберег хитрицу, примирительницу… кем еще ты себя назвала?

— Красавицей, — хитро улыбнулась она.

— И это… — кашлянул я. — Тоже. Да.

Сбежал. Ух, хитрая женщина! Опять в игры играет. Смеется надо мной. Ну, я ей еще покажу. Да я…

Замер.

Солнце уже выше поднялось и поле осветило. То самое, где побоище наше состоялось. Где несколько тысяч воинов истоптали ромашку, кровью залили своей да телами покрыли. Все до одной последней ромашки, которую я сорвал, перед тем как покинуть это Создателем забытое место.

— Буря…

Я вздрогнул.

— Чего увидел? — Марфа подошла ко мне и посмотрела на открывшуюся долину, за которой Горная, драконья, страна начиналась.

Там, далеко, вечные снега покрывали еще более высокие горы. Оттуда, по преданиям, драконы когда-то и прилетели да земли наши пламенем отметили. Затем поднялся люд и ответил врагу, да так, что истребили всех до последнего и за гнездами ихними явились в горы эти. Не осталось ни одного гнезда. Всех сгубили.

Люди, которым полюбились горы, тут и остались и через сотни лет другими сделались. Не одичали, не околдованы были, просто стали иным народом, и пришло тогда время решать, кому эта граничная гора достанется. В битве она досталась нам. Жаль только, что не нужна она была никому. Спустились — и больше тут не появлялись. И на вопрос, ради чего бились, ради чего полторы тысячи братьев полегло, никто так и не ответил. И отец мой, главный виновник, тоже. Говорят, осознание это, а не стрела ядовитая, его погубило. Но как от войн он меня ни отговаривал, слова его я не принимал близко к сердцу. Казалось мне, что сломлен он. Ждал я смерти его, на картах военных свои планы высматривая. Любил, не хотел терять, но ждал, пока испустит дух, чтобы затем добиться того, для чего его духа уже не хватало. И все же на Ромашку я больше не смотрел. Достаточно крови мы тут пролили.

— Деревня? — спросила Марфа.

Но смотрел я не на деревушку, видневшуюся вдалеке, рекой с мостом разделенную. Нет. Смотрел я под ноги и на версту вперед, ведь поле это вновь ромашкой цветущей покрылось. Хотя казалось мне, что на этой земле больше ничего и никогда…

— Ничего, — запоздало ответил я.

— В этом месте вы… — собиралась она задать вопрос, но я перебил ее:

— Да, в этом. Пора идти.

Я подошел ко всем, потушил угли и своих будить начал.

— Надо с дороги уйти. Мы устали и голодны. А некоторые и ранены. — Я посмотрел сурово на Марфу. Спорить не стала. Виновата. — Через поле пойдем к деревне и выясним, какой там люд живет. Если не добрый…

— До-о-обрый, добрый, — пропел Соловейко.

— Откуда знаешь?

— Так я ж отсю-у-удашний, — ответил он, виновато отводя глаза. — Много лет в странствиях бы-ы-ыл заморских, теперче домо-о-ой возвращаюсь. Поэтому за разбойниками и у-у-у-увязался. О-о-о-очень спешил в родные места, да так, что чуть подношением страхолюдине не сделался…

— А чего молчал?

— Есть у меня стыдная исто-и-ирия… — Он взял гусли и с тихим грустным перебором по струнам начал сказ о судьбе своей нелегкой. — Давны-ы-ым давно…

— Вот и покажешь нам родные места, — перебил я. — Желательно молча.

Пошли ровно по полю. Шагали все вместе, но вскоре начал я отставать. Вначале подумал опять про годы свои, потом решил, что не в усталости дело, а в ноге, но наконец осознал. Просто в ромашку я ступать не хочу, ни один цветок топтать. Так красиво все вокруг…

Смотрел я на уходящих вперед и злился на себя, а потом и застрял вовсе. Куда ни ступишь — всюду желтые солнышки, белые лепесточки. Окружили. Огляделся: куда ж наступить, чтоб не испортить ничего? Как обойти? Да никак. Поднял ногу свою исполинскую, хотел со злостью опустить на цветы — повисла в воздухе. Не смог. Затряслись колени, перехватило дыхание.

«Что ж такое-то. Соберись, Владислав Непобедимый».

— Бу-у-у-ря-я-я-я! — закричала издалека Марфа.

А я вспомнил вдруг, как прощался каждый раз с Лизонькой. Как провожала поначалу в слезах, как просила меч Солнцеграда не обнажать. А потом изменилась любимая. Другой стала. Молча провожала. Однажды я ей напомнил, что раньше она всегда просила меня остаться. Не уходить в очередной поход. А она ответила, что смирилась: быть ей всегда второй.

Ведь первая моя любовь — навеки война.

— Бу-у-у-ря-я-я-я! — позвали меня снова. — Буря! Что с тобой?

— Война, — сказал я, сжимая обеими руками грудь. — Моя первая любовь… война. Прости, Лизонька. За дядю своего. Прости, — сказал я, глядя в глаза любимой, а когда уже прояснилось, увидел перед собой Марфу.

Больше ничего не сказал. Всеми силами сдержал слезы, запрятал глубже.

Дошли мы до деревеньки не спеша. На входе остановились, увидев валун с меня ростом, а на нем слова на родном языке.

— Этого не помню, — сказал я, всматриваясь в буквы. Приложил руку. — Новое что-то.

— А это ж плита-а памятная об участниках и би-итве давней, — пропел Соловейко. — Прост-и-и, что подслушал, но ведь и ты проливал здесь кро-овь в тот ужасный день?

— Проливал, — ответил я, читая имя своего отца, его воевод, дядей своих, свое и братьев младших.

— И с царем знаком был? — не унимался певун. — Милорадом Заступником?

— Был.

— А сына его почившего, Владисла-а-ава Кровавого, знавал?

— Не был он кровавым, — возмутился я чрезмерно и, чтобы отвести подозрения, продолжил врать: — бок о бок юнцами воевали мы.

— Но разве не был непобеди-и-имым?

— Был.

— И воином, и стратегом был непревзойде-е-енным?

— В тот день еще не был, после — стал.

— Тогда… — Соловейко задумчиво замолчал, — Не предполагает ли одно-о-о другое? То, что он был непобедимым воином и стратегом, и то, что во-о-ойны многие затевал? А раз непобедимым, значит, лилась не его кро-о-овь, а чужая?

— А что, теперь всякий, кто меч в дело пустил, кровавым становится? — не выдержал я.

— Тот, кто войны начинает, тот и кровавый, — отозвалась с обидой Марфа.

Собирался ей ответить, но не нашлось правильного словца. Да и чего отрицать. Конечно, был я Кровавым, но и Непобедимым меня звали, и Храбрейшим тоже. Все прозвания эти мне подходили. Да и вообще, чего это она на меня нападает — она староста в деревне, которую я утвердил на том месте. Это я расширением границ занимался и деревушки рассаживал, как капусту.

— Не серчай, Буря-а-а, — пропел Соловейко. — Вот умер он, и я о нем песнь задумал. До-о-о-обрым ли, злым, все же был великим человеком. Мно-о-о-ого разного сделал и в скрижалях летописных останется навсегда-а-а-а легендою. Вот и хочу понять, каким человеком был на самом деле. Разное ведь рассказывают. А встретить