Буря и чудной отряд - Ислам Иманалиевич Ханипаев

После щелчка картина, словно дверь, отворилась. За ней в потаенном уголке сидела моя царица.

— Ты зря недооцениваешь их. Совет горяч, ревнив, но верен тебе.

— И польза от них только на поле боя. Не будь меня, они бы разорвали друг друга. А заодно и все наше царство.

— Ты действительно так думаешь? — Она обошла меня и села рядом.

— Я думаю, что в делах государственных я всему голова. Не потому, что умнее каждого, но потому, что вижу всю картину. — Я снял с рукава царскую застежку и пальцем пульнул ее через весь стол, туда, где квадратным полотном лежала карта наших земель. Земель, завоеванных предыдущими царями, моими дедами, но дело их я продолжил. — А эти только о своих владениях думают.

— Это говорит больше о тебе, чем о них.

— О чем ты?

— О том, что окружил себя теми, кто только воевать горазд. Сам виноват. И в совете у тебя те, кто единодушно руку поднимут, если ты завтра новую войну…

— Перестань, — перебил ее я, но только потому, что осознал: каждое слово Лизоньки — правда. Давно ведь собрал такой совет, который бы меня устроил. А сегодня вдруг перестал устраивать. — Прости. Устал я от всего этого.

— И что же решит наш царь? Как договоришься с красногорцами?

— Воевать буду, — ответил я, разводя руками. — Мой дед говаривал: если сомневаешься, вынь меч, и все станет ясным.

Улыбка с лица Лизоньки на мгновение пропала, а затем будто с усилием вернулась.

— Мой любимый дядюшка торгует с красногорцами.

— Князю Богдану Дальнодуму придется решать, с кем он более дружен. С язычниками иль с нами.

— Само собой, с нами.

— Что-то не видно. А не собирается ль он, часом, свою дочь за ихнего царя выдать?

Она промолчала.

— И как он объяснит это всем нам? За что душу крещеную дочери своей продал этим дикарям?

— Они не дикари.

— Зачем рога тогда носят животных? Зачем вокруг костров пляшут, кровью скота измазанные? Видел я праздники ихние. Ничего доброго в этом нет. Дикий пляс лишенных любви Создателя.

— Они просто другие. — Она развела руками. — Это те же люди, что и мы. Но праздники у них свои и еда своя. Ты, например, любишь стряпню из грибов, а им она противна. Петуха почитают, а ты из него суп требуешь каждый вечер. Подай ты им его на стол — оскорбишь так, что век не забудут.

Я открыл рот, чтобы ответить, но ничего не нашлось на языке. Лизонька продолжила:

— А пальцев у них столько же, сколько и у тебя, царь Солнцеграда.

Я невольно сосчитал пальцы на руке. Все десять были на месте.

— А чего воюют с народами рядом? То с гор спустятся своих, то, наоборот, выше поднимутся. Там обнажают мечи свои костяные, тут…

— А чем ты занимаешься? — не выдержав, перебила она.

— Ты нас не сравнивай! Они дьяволу душу продали! С колдовством повязались, а мы, — я указал пальцем на картину, — чисты. Чисты кровью. И чистоту эту на все земли распространяем. Так что мой меч, — я указал на карту, — меч Создателя.

Я встал из-за стола и направился к выходу.

— Не воюй, царь, — произнесла она мне вслед. — Мой дядя всю жизнь с ними бок о бок живет. Обидится.

— А еще он мне предложил тебя, — ответил я. — Тебя и верность свою до скончания времен. Вот и проверим цену слова князя Дальнодума!

— Буря…

Я быстро открыл глаза, огляделся по сторонам. Все спали. Только Мурка стоял у кручи и встречал рассветное солнце, покрывшее все небо оранжевыми лучами.

— Буря… — Марфа слабо приподняла руку, привлекая мое внимание. Я быстро приблизился к ней. — Что случилось? Мы были в лесу…

— На нас чудовище лесное напало. Ты пыталась мне помочь, но сорвалась с дерева. Я взял его хитростью, изловил и успокоил. Мы с Муркой.

— Лесовик…

— А?

— Чудовище… страхолюдина… это лесовик. Я читала о нем в детстве. Во сне я вернулась в детство, увидела его на картинках, в древности их было много, и нескольких даже получилось изловить и зарисовать… Цари держали их для потехи и иногда бросали к ним в клетки неугодных. Это он. Это точно…

— Может, и он. Ты пока лежи. — Я протянул ей бурдюк с водой, и она отпила. — Еды у нас нет совсем. Она была в обозе. Есть еще часок-другой. Спи.

Не послушалась. Села. Притронулась к шишке на голове и застонала. Протянула руки к костру, затем встала, тяжело вздохнув, и вдруг пошатнулась. Я успел ее поймать. Посмотрели друг другу в глаза. Быстро отпустил и пробормотал, прочистив горло:

— Не хочешь спать, хоть посиди.

Опять не послушалась. Перешагнула через Чуденя, подошла к спавшей Маришке, приложила руку к голове.

— Ну и кто из вас меня нес? На твоем плече или на ее спине? Вряд ли хромым ты бы справился.

— Она, — соврал я. Сказался на кобыле поход нежданный — устала, так что большую часть пути пришлось самому.

— Старая она у тебя. Долго не проживет. Хвори копятся.

— Как и во всех нас, — ответил я. — Когда у меня родился первый сын, один из старых воинов, друзей отца, подарил мне жеребенка. Кобылу. Мне показалось, что это какая-то шутка. Не меч, не щит, не скакуна, а Маришку. Сказал, что отец мой покойный так завещал — первую же родившуюся подарить, а так сталось, что она в ту же ночь родилась. Решил я, что неспроста все это. С того времени много пользы от Маришки мне было. Любил я всех скакунов своих, но только она всегда родной была… И все равно не понял я мудрости отцовской. Тайны подарка этого. А может, и не было ни мудрости, ни тайн. Подарок как подарок, да вот родней нее нет у меня никого.

Я пригнулся, поцеловал кобылу в бок, а затем шутливо сказал Марфе:

— И хоть собиралась ты меня зверю оставить на растерзание, заметь же, что мы тебя спасли. И не использовали для отвлечения его внимания.

— Это для тебя же хорошо, богатырюшка. Вот вернулись бы с Большого военного подхода твоего, название дельное которому ты еще не придумал, — в Хвойной обругали бы вас жители. За то, что богатырь старосту не уберег.

— Конечно. Старосту из