Кому много дано. Книга 1 - Яна Каляева

каждый раз поражаюсь, насколько легко и точно двигается эта гора мышц; интересно, он сейчас магию свою применяет, или от природы такой, или у уруков одно от другого вообще неотделимо? Рядом семенит Мося, зыркая исподлобья; как обычно, в руках у него термокружка Карлоса. Сбоку, стараясь выглядеть отстраненно и элегантно, идет Бледный. Замыкает шествие Батон — я сразу приметил, что этот здоровяк предпочитает держаться за спиной урука. Тылы прикрывает, ага.

— Ну и чего вы тут наремонтировали, работнички? — осведомляется Карлос нарочито ленивым тоном. — Молодцы, хвалю, красивенько стало. А теперь все брысь отсюда! Мы опробуем вашу работу.

Несколько ребят, среди них Бугров и Тихон, сжимают кулаки. Аглая шипит — словно вода, которую плеснули на раскаленные камни. Но я только улыбаюсь и делаю всем знак отойти в сторонку. Краску, конечно, придется подновить — но шоу будет того стоить.

— Ну, чего встали? — бросает Карлос своим. — Обкатаем.

Гундрук подходит к брусьям и хватает перекладины своими лапищами. Раздаётся тихий, но отчётливый липкий звук. Гундрук отрывает руки, рассматривает ладони, покрытые ровным слоем синей краски. Он хмурится, пробуя стереть её пальцами, только размазывая синеву ещё больше.

Мося, не глядя на товарища, юрко ныряет под волейбольную сетку со свежеокрашенной окантовкой. Полминуты спустя на спине у него яркая белая метка — как у скунса. Бледный строит скучающее лицо — он, мол, выше этого дрыногожества и рукомашества, и элегантно опирается спиной о стойку шведской стенки. Батон хватается за турник — и немедленно прилипает к нему. Карлос небрежно облокачивается о стойку силового тренажера, выкрашенного в цвет бешеной молодой травы.

Минуту спустя Вставшие на путь исправления смотрят друг на друга, часто моргая.

— Ну что, — выдавливаю я, с трудом сдерживая смех. — Поздравляю, обкатали площадку. Выглядите… грозно так, по-мужски. Очень боевой раскрас. Вам идет.

Повисает мертвая тишина. Пять пар глаз, полыхающих гневом, уставлены на меня. Гундрук тяжко дышит, раздувая ноздри, Батон сжимает свои крашеные кулачищи. И вдруг…

Воздух взрывается — все смеются. Это живой, рождающийся на глазах гул, сотканный из десятка разных оттенков хохота. Высокий визгливый смех сплетается с низким, гулким, грудным. Если кто-то пытается перевести дух, его тут же снова захлестывает общей волной.

Измазанные краской короли песочницы и вправду выглядят потешно, но накал веселья вызван не только этим. Смех, как поток воды, смывает пережитые унижения, злобу и страх. Все режиссеры фильмов ужасов знают — что смешно, то уже не пугает. Это не просто смех, это дикая, очищающая общая истерика.

Карлос, однако, и в этот непростой для него момент сохраняет достоинство. Батон и Мося пытаются ретироваться, но вожак ледяным взглядом останавливает их — поле боя надо оставить за собой во что бы то ни стало.

Выждав, пока первый вал хохота выдохнется, Карлос цедит сквозь зубы — и все против воли к нему прислушиваются:

— Смешно вам, малята? Ну, радуйтесь, пока можете. Завтра — экспедиция в аномалию. Посмотрю я, как там поржете.

Глава 11

Грибной дождик

— Слушай мою команду! — орет Длинный.

Хотя никаких команд он не раздает. А вместо этого просто вываливает на нас ворох малосвязной информации, еще и отвлекается постоянно.

— Корпус Буки и корпус Веди! Идете по северо-восточной тропе, которая через ручей! Бригадир отряда — Шниткин! Помбригадира — Шрайбер! Шниткин, веди их за сапогами, потом через восточный КПП!…Что? А? Хлеб не получили? Так чего стоишь, идиота кусок? Снаряжай кого-то за хлебом, быстро! А? Что⁈ Контейнеры пластиковые не забудь на складе — куда грибы ло́жить и гусениц этих! Слушай мою команду! Пошли, пошли! Уводи их, Шниткин!

Сегодня с утра в колонии настоящий бардак. Притом, что еще вчера было спокойно. Отбой случился по расписанию, Немцов вышколил, кажется, всех дежурных — и за нами честно приглядывали. Поэтому, невзирая на общее напряжение, никто в корпусе опять никому не всёк, ни толпой, ни в одиночку. Утром мы должны были идти за периметр, в эту самую Хтонь: как поведал всезнающий Степа, только мужским отрядом, на строительные работы.

— Ну там, просеки зачищать, мостки крепить, такая фигня всякая. В окрестностях-на. Обед пропустим!

По словам гоблина, каждый отряд выводили наружу где-то раз в неделю, на полный день. Случались работы по ручной выемке торфа, забору всяческих образцов местной флоры и минералов, сбору ягод, но в основном — воспитанников занимали нехитрым ручным трудом с лопатами в руках. Колония стремилась поддерживать «буферную зону» между своим забором и территорией, собственно, аномалии, в максимальном порядке. Рвы копались и насыпи делались, в том числе! Ну и дальше в лес: торные тропы, мостки, расчистка буреломов. Насколько сил хватало. Никаких, что характерно, кибертехнологий: всё ручками, ручками.

— Ну а что там, ну… с монстрами? — спросил я у Степки с некоторым даже замиранием. Хтонь же!

— Ой, да брось-на, — отмахнулся он. — Тут тебе что, Сан-Себастьян? Обычные леса да болота! Ну там вылезет иногда какая-нибудь кикимора… Или дерево пасть раззявит… Фигня! Их тут же вохра покрошит. Вохра нашими бошками дорожит. Бздят за нами во все гляделки!

— Бдят, Степа. Это другое, понимать надо.

— Ну да! Говорю, во все дырки за нами бз… бдят. Прошлой зимой стадо дедов морозов приходило — так я даже разглядеть их не смог нормально, отогнали-на.

— Кого стадо? — подавился я.

— Отвечаю! Настоящих дедов морозов! Так-то они сюда редко заходят, южнее пасутся…

В общем, несмотря на зловещие намеки Карлоса, неожиданностей от этого выхода в аномалию, кажется, никто не ждал.

…А ночью я проснулся от стука по крыше. И по жестяным подоконникам. По колонии лупил дождь с градом — а судя по скрипу кроватей, проснулся не только я. В спальне начались шепоты: «Слышь, чо!» «Ни хрена себе!» «Думаешь, это обычный град⁈» «Сто пудов завтра выход отменят!» Робот, который ночами читал нам лекции по морали, осатанел — принялся угощать электрическими разрядами всех подряд. Короче, та еще выдалась ночка!

И едва дождь закончился, за полтора часа до побудки нас аврально подняли с коек и погнали на завтрак — тоже авральный, холодный и скудный.

И вообще это был вчерашний ужин. Даже не обжаренный.

А по всей колонии — на асфальтовых дорожках, на бетонных плитах, на крыльце столовой — валялись жирные рогатые гусеницы величиной с палец. Некоторые со Степкин палец, а некоторые, пожалуй, и с палец Гундрука.

И медленно корчились.

Пока мы