Игра 2. Дмитрий - Tina Jay Rayder

Костя вцепился в мою ладонь так, словно хотел оторвать мне пальцы. Я не возражала. Лучше так, чем если бы он снова затормозил, когда до перехода оставалось всего ничего. Позади все еще трещало, осыпалось и кричало чужими голосами. Один из кабинетов слева распахнулся сам собой, и оттуда на миг пахнуло больницей, хлоркой и какими-то лекарствами. Из другого донесся звонок на урок. Слишком громкий. Слишком старый. Такой, от которого в школьные годы у меня всегда дергался глаз и хотелось немедленно спрятаться под парту.

Видимо, память у Мнемозины была запасливой. Она тащила наружу все. Что надо и что не надо. И, что самое противное, она действительно хорошо понимала, куда бить. Просто, к счастью, хорошо — не значит идеально точно.

Свет перехода бил в глаза. Золотой разрез дрожал, словно его тоже трясло от того, что происходило вокруг. Я почти влетела в него, утащив за собой Костю, и в последнее мгновение все-таки услышала за спиной еще один оклик.

— Лиз!

На этот раз голос сорвался. Стал резче. Ближе. Более настоящим.

И сердце все-таки дрогнуло.

Так больно и глупо, что я едва не споткнулась уже на границе. Но пальцы Кости в моей руке, как ни странно, спасли лучше любого самоконтроля. Я вспомнила, зачем вообще сюда пришла. Не за голосами. Не за прошлым. Не за надеждой, как бы ни хотелось. За живым человеком. За испуганным двенадцатилетним мальчишкой, который не должен был стать еще одним цветущим постаментом в дурацком великолепном саду.

Вот и все.

Этого хватило.

Я не оглянулась.

Мир дернулся и лопнул с оглушительной тишиной.

* * *

Когда вываливаешься обратно из перехода, первое мгновение всегда самое мерзкое. Ты еще не понимаешь, где верх, где низ, и мозг с телом пытаются одновременно удержать равновесие, воздух и остатки гордости. Правда, в моем случае гордость улетела первой. Мы с Костей буквально выкатились на мраморный пол тронного зала, причем я, конечно же, умудрилась приложиться коленом так, что перед глазами вспыхнули звезды.

— Ай, зараза...

Костя, к счастью, шлепнулся мягче. Возможно, потому что в последний момент я все-таки вывернулась и прикрыла его собой. Возможно, потому что Игра иногда, с большого похмелья, все же бывает добра к детям. В любом случае, пацан живой, теплый, дышит — а значит, все было не зря.

Я села первой и только потом поняла, что мы в зале не одни.

Сюда уже успели сбежаться люди. Не весь совет, но Мира — точно, еще двое каких-то мужчин, которых я пока не запомнила по именам, и Лана, с лицом человека, который почти уже не справляется с накатывающей паникой. Они замерли на расстоянии, не лезли и не суетились, за что я мысленно поставила им плюсик. После Мнемозины я бы, наверное, кого-нибудь укусила, если бы на меня сразу кинулись с водой, вопросами и заботой. Да, это ненормально так реагировать, я знаю.

Костя оглядывался по сторонам так, будто выдернули его не из школьного коридора, а прямо с Луны. Впрочем, для него разница была небольшой. Вот он был в пустом, страшном, неправильном кабинете, а вот уже сидит посреди огромного зала с колоннами, светом, чужими людьми и какой-то растрепанной девицей в куртке, которая уверяет, что все в порядке, хотя сама выглядит так, будто только что подралась с воспоминаниями.

В общем, ничего подозрительного, хотя так оно и было на самом деле.

— Эй, — позвала я тихо. — Кость.

Он резко повернулся ко мне.

И только теперь, когда весь ужас первого удара чуть отошел, я увидела, какой он маленький. Ну правда. Двенадцать лет — это же вообще еще не возраст. Это не “почти взрослый”, не “какой большой” и не “мужчина растет”, как любят говорить всякие особенно одаренные родственники. Это ребенок. Просто ребенок. И ребенок этот сейчас сидел на мраморном полу неизвестного мира, смотрел на меня совершенно дикими глазами и, кажется, держался из последних сил, чтобы не разреветься.

— Все, — сказала я мягче, чем говорила, наверное, со многими взрослыми за последние пять лет. — Все. Ты выбрался оттуда. Слышишь? Здесь тебя никто не тронет.

Он открыл рот. Закрыл. Потом сипло спросил:

— А... а где я?

Хороший вопрос.

Очень.

Я на секунду прикрыла глаза.

Как объяснить двенадцатилетнему пацану, что он не просто “где-то”, а в Игре, которая не компьютерная, а виртуально-реальная настолько, что от нее потом жизнь едет набок? Что ее лучше бы не существовало, но уж раз существует — придется теперь выкручиваться? Что я вообще сама не до конца понимаю, как описать это место по-человечески?

— В безопасности, — сказала я наконец. — Это пока главное.

Он снова оглядел зал.

Потом меня.

Потом почему-то посмотрел мне за спину. И лицо у него вдруг изменилось. Не так, как раньше, когда он видел липовую мать. Не ужас. Скорее... растерянность.

Я обернулась.

И увидела Дмитрия.

Он стоял у самого перехода, который уже начал стягиваться обратно в тонкую золотую линию. И выглядел... плохо. Настолько плохо, что даже у меня внутри все сжалось. Обычно он держал лицо так, будто родился уже с этим своим злым самообладанием и кривой самодовольной усмешкой. А сейчас стоял бледный, слишком неподвижный, с опущенными плечами и каким-то совершенно неестественным выражением глаз. Белый и погасший. Будто видел что-то, чего не должно было быть. Или слышал.

Нет.

Не “или”.

Слышал.

И я тоже слышала.

Мы оба слышали.

Только вот я успела убежать, а он...

Он остался с этим голосом дольше.

— Дим, — позвала я.

Он перевел взгляд на меня.

Медленно.

Будто выныривал откуда-то очень издалека.

— Не сейчас, — произнес он тихо. И голос у него был хриплый. Чужой. — Сначала мальчик. Надо позаботиться о нем.

Я хотела возразить. Очень. Хотела подойти, встряхнуть его, спросить в лоб, “что ты слышал, кого ты слышал, почему ты выглядишь так, будто ты сейчас откинешься прямо здесь, либо всех нас выгонишь из зала к чертовой матери?” Но Костя вдруг схватил меня за рукав. И этого оказалось достаточно, чтобы я проглотила все вопросы.

Да.

Сначала мальчик.

Потому что если я сейчас сорвусь в выяснение отношений с живой программой, которая едва не застряла в мире памяти, это будет очень некрасиво, очень в моем стиле и очень не вовремя.

Я поднялась и помогла встать Косте.

— Так. Сейчас тебя проводят в комнату, дадут воды, еды и не будут задавать тупых вопросов. Потом мы поговорим. Хорошо?

Он помедлил, но кивнул.