Единорожек, который хотел жить задом наперёд - Вальтер Моэрс

свинце. Соловейчик так и не завершил свой замысел, потому что, как часто бывало, распылился на другие занятия. Но точные чертежи ракетомотива лежали в каждом патентном бюро. Правда, считалось совершенно невероятным, чтобы кто-нибудь, имея меньше семи мозгов, осмелился действительно его построить.

Хобот, следуя указаниям, использовал только самые тяжёлые материалы и минералы во всей Замонии, включая кометный свинец для всех винтов и гаек — в триста раз тяжелее обычного свинца. Наконец он объявил в газете «Курьер Демонова ущелья», что в следующее воскресенье на своём ракетомотиве смело перепрыгнет гигантскую расщелину Демонова ущелья и что все сердечно приглашаются стать свидетелями его триумфа.

Ущелье — это горная теснина, вымытая талыми водами, а Демоново ущелье — самое большое, самое широкое и самое глубокое во всей Замонии. Оно настолько широко, что даже орлы Сумрачных гор разминаются, прежде чем перелететь от одной стены к другой, и настолько глубоко, что ему приписывают прямой ход к центру планеты. В видимой части Демонова ущелья берут начало Валунные водопады — ещё одно знаменитое чудо природы замонийского континента. Это бурные потоки, несущие вовсе не воду, а валуны величиной с кулак, мелкий щебень, песок и пыль.

Прошли месяцы, потребовалось несколько конных повозок и множество помощников, прежде чем честолюбивый убуфант установил свой ракетомотив на верхнем краю ущелья так, чтобы, по его расчётам, круто скатившись вниз по каменному жёлобу, он набрал достаточно скорости для рискованного прыжка через невероятно широкую пропасть. Оказавшись в воздухе, гиперпропеллер Соловейчика в хвостовой части ракетомотива должен был обеспечить тягу, необходимую для достижения противоположной стороны. Сам колоссальный вес летательной машины, согласно смелой и до тех пор недоказанной теории Соловейчика, и был её настоящей движущей силой — достаточной, чтобы одолеть даже силу тяжести. Если хочешь выбить дверь, рассуждал Соловейчик, берёшь как можно более тяжёлый таран, а не пуховую подушку.

— То, что этого ещё никто не пробовал, — сказал Хобот, — не значит, что это не может сработать. Это означает лишь, что до сих пор никто не умел.

Зрители, то есть вся деревенская община, собрались на безопасном расстоянии в месте, откуда было хорошо видно всё происходящее. Одни принесли корзинки для пикника и бинокли, другие размахивали флажками с надписями «Лети, Хобот!» или «Ты умеешь, старик!». Несколько предприимчивых единорожков продавали жареный арахис, а ансамбль уличных музыкантов играл народные песни.

Когда солнце уже собиралось зайти, Хобот наконец появился на своём ракетомотиве. Он выглядел немного нервным и напряжённым, но, начав речь, не выдал в голосе ни малейших признаков неуверенности или страха — только основательную уверенность в себе и немного пафоса.

— Какой чудесный день для полёта! — начал он. — Я горд и счастлив вписать мою горячо любимую родную деревню в анналы Замонии.

Поднялись аплодисменты, послышались отдельные крики: «Хобот!» и «Ты умеешь, старик!».

— Некоторое время назад, — продолжил он, — какой-то там енот сказал мне: «Скорее убуфант пролезет сквозь игольное ушко, чем сумеет на ракетомотиве перепрыгнуть Демоново ущелье».

— Боже мой! — сказал Педро, стоявший среди зрителей и как раз покупавший пакет арахиса. — Это был я! Это я сказал! Я и понятия не имел, что он так близко к сердцу это примет.

— Ну да… — продолжал Хобот, — профессору доктору Соловейчику, вероятно, тоже говорили, что совершенно невозможно провибрировать сквозь Сумрачные горы при помощи вибрационного пояса. 1

Редкий смех в толпе, сдержанные аплодисменты.

— Ситнальте Титалансу, основателю Атлантиды, вероятно, тоже говорили, что на этом месте невозможно построить город, потому что грунт там болотистый.

Смеха стало больше, послышались ободряющие свисты.

Хобот сделал короткую эффектную паузу, затем продолжил ещё громче прежнего: — Но, вероятно, есть одна вещь, которую я и сам считаю совершенно невозможной. Только одна-единственная.

Он снова сделал драматическую паузу. Теперь каждое ухо в толпе было насторожено.

— И это слово «невозможно»! — с презрением крикнул Хобот. — «Невозможно» — это просто невозможное слово! Это безнадёжное, боязливое, узколобое, ограниченное, пессимистическое и отчаянное, малодушное, жалкое, трусливое и совершенно бесполезное слово.

— Вот именно, мужик! — крикнул из толпы броненосец. — Кому оно вообще нужно? Послышались отдельные аплодисменты.

— То, что происходит здесь и сегодня, — продолжал провозглашать Хобот, — я совершаю ещё и для того, чтобы раз и навсегда стереть слово «невозможно» из сознания замонийского населения. Да, друзья мои: я хочу не просто вычеркнуть слово «невозможно» из нашего словаря и предать забвению — нет, я хочу заменить его другим, гораздо лучшим словом. Словом с радикально противоположным значением. Словом, которое вместо сомнений и уныния должно внушать нам мужество и надежду. Словом, которое сделает невозможное возможным. Я называю это слово: «имагологично»!

По толпе пробежал ропот, и несколько зрителей нерешительно повторили незнакомое новое слово.

— Имагологично! — крикнул Хобот. — Это значит: с тысячепроцентной уверенностью абсолютный успех гарантирован! Имагологично! Это значит: если что-то можно вообразить, этого можно и достичь! Имагологично! Это значит: где есть воля, там есть и путь.

Зрители неистово аплодировали, в воздух летели головные уборы и мелкие животные. Убуфант всё сильнее впадал в состояние самоупоения, которое постепенно передавалось и его публике.

— Но мне всё ещё недостаточно уверенности! — крикнул Хобот. — О нет! Я предпочёл бы сказать так: где есть воля, там пролегает широкая, озарённая светом оптимизма великолепная дорога в небеса успеха, бесконечная золотая, вымощенная бриллиантами лестница, ведущая прямиком к звёздам. Вот путь имагологии! Триумф воли!

Громовые аплодисменты.

— Ну и ну! — сказал енот в толпе. — А он и вправду принял это на свой счёт! Не думал, что у убуфантов такая тонкая кожа.

Хобот забрался в кабину ракетомотива. Он повозился с несколькими вентилями; послышались шипение и свист, затем тяжёлое ритмичное бульканье жидкосвинцового двигателя. Он потянул за шнур, и долгий пронзительный гудок наполнил всю округу. Из разных отверстий ракетомотива с шипением вырвался тонкими струями пар; в лучах заходящего солнца машина блестела, как полированный чёрный мрамор. Публика зачарованно и молча смотрела на необычайное зрелище. Затем Хобот отпустил тормоз, и массивная машина покатилась.

— Сначала через Демоново ущелье! — дрожащим голосом крикнул он. — А потом к звёздам!

Мощно подхлёстнутый инерцией крутого каменного жёлоба и собственным весом, ракетомотив рванулся через скальный край — и полетел! Да, действительно казалось, будто, несмотря на свой монументальный вес, он летит так же невесомо, как перо, освободившись от закона тяготения и оторвавшись от земного