Демон по подписке, или Контракт на попаданку - Дарина Ромм

Как только мы сели, в зал начали вносить еду. Нет, не просто еду, а горы, монбланы еды и моря всевозможных напитков! Расторопные парнишки и девчонки в зеленых жилетках и шароварах таскали и таскали подносы с блюдами, кувшины с морсами и бутылки с вином. Еще горы фруктов, пирожных, орехов, сыров и колбас… Короче, принесли на целую армию.

Все дружно принялись есть, пить, болтать и смеяться. И никто не таращился на меня, не тужился знакомиться или беседовать, мучительно подыскивая хоть какие-то темы для разговора.

Не было ничего из обычно происходящего, если ты никого из присутствующих не знаешь, но все считают своим долгом продемонстрировать, что рады тебе.

Никто не пытался расспрашивать меня о моих делах, изображая интерес.

Никому в голову не пришло как-то выделить мое появление в этой огромной, явно дружной семье, где все всех знали и относились друг к другу если не с любовью, то с симпатией. И на меня смотрели так, словно я сто раз была в их компании.

От этого мне неожиданно сделалось очень комфортно, и даже недовольная физиономия ректоришки не могла остановить прилив отличного настроения.

Моей соседкой слева оказалась хорошенькая курносая и румяная толстушка средних лет, представившаяся Варисой, троюродной внучкой тети по мужу бабушки мамы Станисласа.

Где-то на слове «по мужу» я напрочь потеряла нить родства демонюги. Начала смеяться и качать головой, показывая, что запуталась. Вариса в ответ захохотала, сверкая белоснежными зубами:

— Марина, забей! Это просто наши подвыверты с родством — демоны очень дорожат своими близкими и точно знают, кто кому кем приходится. Постепенно и ты всех запомнишь.

Я хотела сказать, что мне нет смысла кого-то запоминать, но, посмотрев на ее довольную улыбку, промолчала.

Вскоре начались танцы. Двое мужчин встали из-за стола, достали похожие на скрипки музыкальные инструменты и заиграли что-то невозможное веселое, просто требующее пуститься в пляс!

Я ела, что-то пила, болтала с Варисой и соседом напротив, веселым дедулькой с торчащими во все стороны, как у Эйнштейна, седыми волосами. Смотрела на танцующих, поющих и смеющихся и чувствовала, как больно колет в сердце грусть. Тоска по тем временам, когда у меня тоже была семья… Может, не такая большая, но очень дружная.

Мы так же собирались на праздники и без них, просто потому что соскучились и захотели встретиться. Так же накрывали столы у кого-то на даче, если было лето. Или в чьей-то квартире, если дело было зимой. Квартиры почти у всех были небольшие и вся наша компания с трудом помещалась в комнатах и за столами, но это ни у кого не вызывало недовольства. Мы любили друг друга и были рады потесниться, лишь бы каждый был рядом…

Мое детство полно этими воспоминаниями — те люди, та моя семья, умели искренне любить друг друга. И я до сих пор скучаю по ним, несмотря на то что прошло много-много лет, как всего этого не стало…

— Марина, тебе грустно? — голос Станисласа прозвучал неожиданно мягко. Он почти не ел и совсем не пил. Сидел рядом, иногда касаясь бедром моей ноги, отчего меня каждый раз прошивало волной жара.

— Мне… завидно, что у тебя такая семья, Станислас. Это так ценно. У меня тоже такое было, но потом исчезло, и… И теперь ничего нет, — призналась я, кусая губы, чтобы неожиданные слезы не начали литься из глаз. Что-то я стала до ужаса сентиментальной. Плохо на меня этот мир влияет.

— Теперь это и твоя семья, моя хорошая, — теплая ладонь демона накрыла мою, переплетя наши пальцы, и почему-то я не стала ни возражать, ни вырываться. Так и сидела, совсем размякнув.

Грелась в уюте его слов и прикосновений, пока дверь в таверну не распахнулась и на пороге не появилось еще одно знакомое мне лицо…

45

Я оторопело смотрела на вошедшего в зал мужчину. Высокого, красивого. Одетого в роскошный бархатный костюм по местной моде. Со сверкающими драгоценным блеском перстнями на пальцах. С холеным лицом и сладкой улыбкой на полных губах, которую я ненавидела.

Вообще, все в нем ненавидела. Так сильно, что от одного взгляда на его гладкую рожу к горлу подкатил мерзкий кислый вкус, а в животе противно заскребли кошачьи когти.

Мужчина остановился возле двери, и к нему подбежал парнишка-официант. Начал что-то торопливо говорить, бурно жестикулируя и указывая на дверь. Гость слушал, неспешно обводя взглядом зал: накрытые столы, счастливые лица сидящих за ним гостей, музыкантов на маленькой сцене и весело танцующие пары.

Моя рука стиснула вилку так, что пальцы побелели, — как же я его ненавидела…

Словно почувствовав, что со мной что-то не так, Станислас с тревогой заглянул мне в лицо.

— Марина, что с тобой?

— Откуда он здесь? — прошептала я хрипло, не отрывая глаз от мужчины у двери. — Его не должно здесь быть. Он давно должен был сдохнуть…

Демон проследил за моим взглядом, нахмурился и сильно, почти до боли, стиснул мои пальцы. В этот момент музыканты закончили мелодию, танцоры остановились и наступила странная тишина. Никто не смеялся, не болтал, не звенел бокалами. Все напряженно смотрели в сторону двери.

Красавец на входе продолжал вести глазами по залу, улыбаясь все шире и шире, пока, наконец, не наткнулся на мой, полный ненависти, взгляд. Ледяные голубые глаза, так контрастирующие с вечной сладкой улыбкой, встретились с моими. Изящные, почти женские брови поползли вверх, и на лице отчетливо проступило недоумение.

Впрочем, он быстро взял себя в руки и заулыбался еще слаще и радушнее. Кивнул мне, явно не собираясь скрывать наше с ним знакомство. И мне показалось, что почти все, кто видел этот момент, как-то странно напряглись.

Станислас, тоже наблюдавший все это, негромко и очень холодно поинтересовался:

— Откуда ты знаешь Вальза, Марина?

— Не знаю никакого Вальза! — отрезала я. — Но если ты спрашиваешь про этого, — я неприязненно кивнула в сторону двери, — то это Валера, мой отчим. Хотелось бы знать, он-то что тут делает? Тоже из ваших⁈

После моих слов Станислас еще больше напрягся. Переглянулся с милым дедулей, сидевшим напротив, но уже не выглядевшим ни милым, ни добродушным. Отпустил мою руку и начал вставать из-за стола.

— Станислас, не смей! Я сам, — негромко, но очень жестко произнес дедуля.

Медленно поднялся на ноги, мгновенно став выше и шире в плечах. И страшнее.

Добродушное лицо, минуту назад улыбавшееся и выглядевшее образцом милоты, исказилось, став жестким и точно не человеческим. На голове взметнулись мощные, круто