Тень служанки - Лорд Дансени

на «бав», затем на «баг», затем на «бад»; и всякий раз, поменяв последний слог, он станет заново перебирать все звуки для второго слога. Он будет трудиться денно и нощно, в то время, когда мага в кабинете нет. И однажды, спустя многие годы, он наконец отыщет три нужных слога, и ларец с тенями откроется прежде, чем незадачливого ученика настигнет смерть. Юноша прикинул, что на это может уйти сорок лет.

Рамон-Алонсо не сомневался, что продержится до конца, скорчившись во тьме на полу и нашептывая замку трехсложные сочетания. Если бы в ларце хранились сокровища обеих Индий, рано или поздно человек мог бы и бросить эту затею, сказав себе: «Да стоит ли оно того?» – но ведь Рамон-Алонсо станет трудиться во имя спасения души! И ни на минуту не забывал он о рыцарском обете, исполнить который поручился своей честью. Над лесом ярко засияло утро – и только тогда юноша уснул.

Когда Рамон-Алонсо проснулся, план был ему ясен во всех подробностях – как если бы юноша обдумывал его даже во сне. Дело шло к полудню. Он отыскал служанку, идя на позвякиванье ведра, и, отмахнувшись от всех попыток старухи утешить его, дотошно выспросил у нее, в какие часы маг обычно отлучается из кабинета, – кому о том было и знать, как не поломойке! Прежде Рамон-Алонсо часто обсуждал с ней свои надежды и планы, но сейчас промолчал, ведь на этот план он возлагал единственную свою надежду во времени и в вечности и не хотел обсуждать его с кем бы то ни было. Затем юноша пошел прямиком в кабинет, посвященный магии, и вручил чародею свою шпагу рукоятью вперед. Но чародей велел ему оставить клинок при себе, ведь какие бы ужасы из-за пределов пути кометы ни тревожили высокоученого старца, земного оружия он не боялся. Ни Рамон-Алонсо, ни чародей не хотели длить ссору: ведь юноша видел, что безрассудство уже привело его душу к самым вратам ада, и теперь сожалел о своей опрометчивости, а маг нуждался в ученике, с которым мог бы поделиться мудростью, пронесенной сквозь века, и о том, сколь велика эта нужда, Рамон-Алонсо даже не догадывался. Так что напряженность между ними схлынула, и маг вспомнил об обязательстве, кое возложено на всех магов, – передать ученику познания, унаследованные от Повелителей Ужаса, ибо под таким именем известны маги древности всем тем, кто посвятил себя Великому Искусству; вот так магия и дошла до наших дней. А Рамон-Алонсо между тем лишь строил про себя замыслы да выжидал возможности ограбить ларец, внутри которого маг держал в кабале чужие тени. Юноша ведать не ведал, близок или далек тот день, когда ему удастся исполнить свое намерение; может, ждать ему предстоит долгие годы; может, он к тому времени поседеет, но весь его пыл и все его терпение сосредоточились на одной-единственной цели. Его затея, возможно, показалась бы немногим лучше Черной Магии, но Рамона-Алонсо с детства учили: там, где речь идет о вечном спасении, все средства хороши; кроме того, он не считал, что маг честно заработал свою плату. Юноша с головой ушел в раздумья – он выстраивал в бессчетные формулы несметное множество возможных слогов и едва не пропустил мимо ушей вкрадчивый голос мага, взывающий к нему из полутьмы:

– Чему бы ты хотел от меня научиться?

Мысли Рамона-Алонсо вернулись из далекого воображаемого будущего, в котором он с помощью внезапно сложившегося заклинания наконец-то избавит свою тень от той страшной участи, что бесхозные тени делят с душами своих бывших хозяев; причем вернулись его мысли такими живыми и пытливыми, как если бы не отлетали от нынешнего утра даже на час.

– Мне бы хотелось научиться создавать нечто более долговечное, нежели золото, – промолвил Рамон-Алонсо.

При этих словах Магистр Магии не сдержал улыбки – как Рамон-Алонсо и рассчитывал.

– Посему станем мы изучать составление персидских заклинаний, – решил Магистр Магии, – ведь они лучше любых других магических письмен способны зачаровывать духов, пути которых пролегают вне земной сферы; потому и сохранятся они в памяти, когда Земли не станет.

И встал чародей, и возложил на пюпитр фолиант, переплетенный в кожу, грубую и черную, как седло, позабытое на древнем поле битвы, – фолиант, написанный одним из волхвов в старости, еще до падения Сидона[9].

– Если бы жители Земли пожелали поговорить с обитателями нездешних пределов и возникла бы нужда в заклинании, которое принудило бы тех ответить, так оно вот тут, в этой книге, – промолвил Магистр Магии.

И начались обучение языческим буквицам с их точками и прихотливыми росчерками и странным интонациям, и произношение чуждых гласных, и все те труды, кои претерпевает мысль, дабы овладеть мудростью прошлого века, – а труды эти ничем не легче работы горняков, которые раскапывают прошлое Земли, добывая останки былых лесов. На протяжении всего урока Рамон-Алонсо думал только о наступлении того часа, когда чародей покинет кабинет, посвященный магии, и темная его фигура величаво удалится по коридору, и ему, Рамону-Алонсо, представится наконец возможность заняться спасением своей души. А час этот приближался так медленно, что в один из таких затянувшихся моментов Рамона-Алонсо вдруг захлестнул страх, что время, чего доброго, закончилось, и началась вечность, и он обречен до бесконечности изучать во мраке языческие заклинания, пока блаженные души нежатся в солнечном свете и поют серенады на испанском языке. Но этот страх минул, сменившись другим, еще более леденящим: юноша представил, что его ждет участь еще более ужасная, если он не спасет свою тень от погибели, которую она неизбежно разделит с его душой.

И вот наконец настал час, когда, настоятельно напомнив ученику о свойствах очередного языческого гласного, маг поднялся и подобно нетопырю выпорхнул из кабинета. Рамон-Алонсо долго сидел не двигаясь и прислушивался к угасающему эху шагов повелителя теней, а затем опустился на пол рядом с ларцом и нетерпеливо проговорил заклинание. Замок даже не дрогнул. Он поспешно пробормотал новое сочетание звуков, и еще одно, и еще: так нараспев произносил он одно заклинание за другим во мраке на пыльном полу, склонившись над ларцом с тенями. И первым слогом всегда было «тин» – Рамон-Алонсо знал, что этот слог правильный; а третьим – неизменно «аб», это было только допущение, которое предполагалось менять – увы, не так часто, как хотелось бы! – с ходом изнурительных лет; а второй слог он варьировал всякий раз. Мысль о годах, которые ему суждено провести в этой комнате, нашептывая заклинания ларцу с тенями, не страшила юношу, ведь он знал: все это время в сравнении с вечностью –