Тень служанки - Лорд Дансени

и всем чужд, как и хозяин зловещего дома в лесу; это он обретет власть, от которой добрых христиан бросает в дрожь, и матери, не сумев дозваться заигравшихся детей долгими вечерами, когда тем давно пора в постель, в качестве последнего средства припугнут их Рамоном-Алонсо. Кровь юноши вопияла противу такой кошмарной судьбы, и птицы помогали ему, взывая из лесу, и даже солнечный свет был словно бы на его стороне и против магии. Вчера Рамон-Алонсо не дерзнул протестовать против чего бы то ни было, чему Магистр сочтет нужным его учить, ибо юноша полагал, что только многолетним подобострастием, и не иначе, сумеет вернуть себе тень, но теперь ему придала сил новая надежда, и он задал вопрос, который сам по себе звучал протестующе. Магистр неспешно и обстоятельно объяснял ученику некое заклинание великой мощи, когда Рамон-Алонсо вдруг спросил:

– Господин, а может ли человек, применяющий такое заклинание, рассчитывать на спасение души?

– Спасение души! Спасение души, скажешь тоже! – фыркнул Магистр. – Это же удел бессчетных миллионов! Самое что ни на есть обыкновенное посмертие для половины рода человеческого! Или ты поставишь спасение души на одну доску с чужестранными языками, рунами и чарами, со знанием древних хроник и видением грядущих войн? То ли дело – предугадать час возвращения кометы и беседовать из здешних убогих полей с духами, которые странствуют от мира к миру, то ли дело – обладать властью менять пути звезды? Скорее предпочел бы я пылать ярым пламенем рядом с графом Горы, который заведовал кафедрой магии в Сарагосе, гореть в этом слепящем великолепии, которое мучает его, но не усмиряет, нежели разделил бы с невежественными простецами вечное блаженство – удел пошлой праведности! О да; а что до серы, по которой ступает он, пусть и проклят, но всеми почитаем, так даже короли не колеблясь падали ниц лицом в эту самую серу пред его славой, что гремит сквозь время и разносится далеко за земные пределы.

Рамон-Алонсо не посмел ничего к тому прибавить: как если бы школяр, сидящий за книгами в душной классной комнате, вдруг заявил, что какая-то там мальчишеская игра, о которой мечтает его сердце, важнее, нежели высокочтимое учение, кое преподают ему с кафедры. Маг уже начинал злиться; Рамон-Алонсо склонился над персидскими заклинаниями, но мысли его были далеко – вместе с его надеждой и его формулой. Молча корпел он над книгой, пока маг претворял в жизнь свой замысел сделать его своим учеником, достойным грозной мудрости, которая передавалась сквозь века трудами Повелителей Ужаса. Но вот наконец черная фигура Магистра удалилась из полутемного кабинета, и Рамон-Алонсо остался наедине со своей надеждой.

А надеялся он на то, что первые два слога правильны и замок вибрирует, уже готовясь открыться, пока заклинание проходит сквозь медь, – но всякий раз последний слог «аб» обманывает его ожидания. Так что теперь ему нужно всего-то опробовать тысячи возможных звуков, которые могли бы составить последний слог, вместо того чтобы умножить их еще на многие тысячи и трудиться до глубокой старости. Чародея не будет несколько часов, он вернется после полудня для очередного постылого урока. Все, что окружало Рамона-Алонсо в кабинете, посвященном магии, в отсутствие хозяина берегли и хранили заклятия: юноша ведать не ведал, обнажая шпагу против магии, что заклятия эти могли бы оживить одного из крокодилов и крокодил сожрал бы его с потрохами, если бы Магистр не нуждался в ученике. Но Рамона-Алонсо занимало лишь одно-единственное заклинание. Он поспешно опустился на пол рядом с ларцом, и на сей раз все его варианты начинались с «тин-юн», и только последний слог он всякий раз менял. И снова, прикасаясь к замку, Рамон-Алонсо ощущал, как замок подрагивает, когда он произносит второй слог, и замирает неподвижно, услышав окончание. Юноша все больше уверялся в том, что разгадал секрет на две трети и что освободит свою тень уже через несколько часов, а не лет. И тогда он вернет тень несчастной старухе, и бежит из этого зловещего дома, и заработает на приданое Мирандоле каким-нибудь более простым способом, среди неученого люда, и не станет больше иметь дела с теми, которые презирают вечное блаженство. В течение этих нескольких часов юноша трудился терпеливее многих ученых, изучающих математику, или шахматистов, анализирующих позиции и дебюты. Однако ж к тому времени, как вернулся Магистр, Рамон-Алонсо успел перепробовать только слоги, начинающиеся на «б», и замок на ларце с тенями даже не шелохнулся.

Немало утомительных часов прошло за изучением языческих искусств Персии; и все это время Рамон-Алонсо думал о рае, как мальчишка в школе мечтает о зеленых полях. Я не стану и пытаться передать всю безотрадную скуку этих часов. Они текли ровно с той же скоростью, с какой идут обычно часы, если измерять их ход движением Земли, посредством которого отсчитывается время; но если измерения умозрительны и если часы отмечены нетерпением, тоской и усталостью – как в случае Рамона-Алонсо, – то по таким меркам текли они медленно. Но нетерпение людей имеет свой конец, равно как и каждый из оборотов Земли вокруг своей оси, и вот настала ночь, и маг удалился. Куда он отправился, Рамон-Алонсо знать не знал – может, спать, а может, подумалось юноше, общаться через бездны пространств с прóклятыми душами. Рамон-Алонсо слишком много работал и слишком мало спал, но усталости не ощущал, – напротив, в крови у него разлился лихорадочный жар и подтолкнул его к бурной деятельности: он опустился на пол у ларца с тенями и быстро-быстро затараторил варианты заклинания. Темнота полнилась сквозняками, и тихими звуками, и мотыльками, и совами, и звездами, и повсюду вокруг шныряли мыши. Настала полночь, и одинокая фигура, скорчившаяся над ларцом, уже нашептала замку все слоги, начинающиеся с «в» и «г». Вдохновение не снисходило на него, дабы облегчить ему труд, но юноша упрямо держался за свою формулу – бесконечно однообразную и монотонную: тысячи комбинаций, все из которых начинались с «тин-юн». Рамон-Алонсо не следил за неспешными переменами в ночи, он почти не смотрел в окно, и однако ж черные ветви, наискось перечеркнувшие звезды, запомнились ему на всю жизнь, и впоследствии всякий раз при виде ветвей и звезд он не мог избавиться от тягостных мыслей. Разум его был заполонен надеждами и разочарованиями, как лес – мелкими хищниками, что выходят на охоту во тьме; а вот отчаяние в ту ночь не приходило, ведь юноша твердо решился не поддаваться отчаянию, пока не испробует последний из звуков для третьего слога. Звезды побледнели, словно им занедужилось; рассвет тащился над