Тень служанки - Лорд Дансени

не открыл старухе, что избавился от фальшивой тени, и не стал говорить, что маг победил его, и что ларец с тенями заперт навсегда, и теперь душа его разделит участь его же настоящей тени; он просто убито промолвил:

– Все пропало.

И повторял эти слова снова и снова всякий раз, как ему казалось, что Анемона пытается его ободрить.

– Но у тебя же есть первый слог заклинания, – напомнила она.

Это мало утешило ее саму, когда юноша впервые похвастался ей своим успехом, но теперь, когда в утешении нуждался Рамон-Алонсо, Анемона говорила с такой убежденностью, как если бы длинный и узкий ларец возможно было открыть с помощью одного только этого слога.

– Все пропало, – повторил юноша.

– Первый слог – «тин», – напомнила служанка.

– Все пропало, – упрямо твердил Рамон-Алонсо.

– А второй слог, может статься, «тон» или «тан», – предположила старуха.

Праздное замечание, скорее всего далекое от истины, пустые слова, на которых не построишь надежду ускользнуть от ада; Рамон-Алонсо даже отвечать на них не стал. Но слова эти подали юноше мысль, которая позже подсказала план, породивший надежду, такую же хрупкую, как последний мост, по которому проходит мусульманин, однако ж надежда эта с вероятностью вела к спасению.

Глава XXIII

План Рамона-Алонсо

Убедившись, что она не в силах утишить бурное, безысходное отчаяние юноши, служанка возвратилась в свой унылый закуток, где хранились метлы и ведра, а Рамон-Алонсо затаился в коридоре, дожидаясь появления мага и думая лишь о том, как бы добраться до ларца с тенями: при этом он ведать не ведал и знать не знал, как вызволить оттуда тени. Тут Рамон-Алонсо осознал, что рука его все еще сжимает шпагу, и, приглядевшись, даже в столь мерклом свете заметил: клинок потускнел и блестящая сталь посерела, соприкоснувшись с магией. Долго прождал юноша. В окружении стольких теней, сам тени не имея, он снова позавидовал самым обычным неодушевленным предметам с их незатейливыми тенями, которые ни у кого удивления не вызывают. Маг засиделся в своем полутемном логове допоздна, и Рамон-Алонсо уже неуютно гадал про себя, что за кошмарные замыслы тот строит противу мятежного ученика, посмевшего обнажить клинок в кабинете, посвященном магии. А хозяин давным-давно позабыл про Рамона-Алонсо и размышлял о вопросах, о которых юноша даже и не догадывался. О том, что ему пришлось защищать свои тени с оружием в руках, Магистр Магии задумывался не больше, чем гроссмейстер, отправляясь в одиночестве поизучать премудрости испанской партии[8], беспокоится насчет того, запер ли он дверь своей комнаты. Чародей уже выбросил из головы и поединок, и противника и в воображении своем, наедине с самим собою, отслеживал прихотливые орбиты неведомых лун.

От этих своих занятий он отвлекся очень поздно: Рамон-Алонсо увидел, как темный силуэт мага обозначился в дверном проеме, только когда вечерний свет в коридорах давно догорел. К радости юноши, дверь так и осталась широко распахнутой; не успели шаги чародея окончательно стихнуть вдали, как юноша уже вбежал в кабинет, посвященный магии, и схватил ларец с тенями. Для начала он попытался поддеть крышку острием шпаги, затем рубанул по ларцу клинком. Но спасти душу от вечных мук не так-то просто! Незакрытая дверь подсказала бы любому, кто, в отличие от нашего героя, рассуждал бы более спокойно и здраво, что ларец этот непростой и его невозможно открыть первым попавшимся земным орудием. Щель между крышкой и стенками ларца была еще у´же, нежели зазор между гранитными плитами храма, рядом с которым дремлет Сфинкс; тоньше, чем граница между ночью и днем; рядом с нею острая кромка лезвия казалась грубой и неуклюжей. А сам ларец сделан был не из древесины, которую можно надеяться прорубить, но из некоего элемента, для которого стальное острие не страшней, чем для самой стали – край или кончик невесомого перышка. Тогда Рамон-Алонсо попытался взломать запор; но блестящий замок оказался таким прочным, что юноша подуспокоился и осознал: хотя душа его и в опасности, однако ж безрассудная спешка здесь поможет ему не больше, чем в любых обыденных и пустячных делах.

Он с сожалением поставил ларец на место и убрал в ножны шпагу, которая словно бы разом утратила и блеск, и закалку, и звонкость, и задумчиво ушел оттуда, и вернулся к каменной лестнице, и поднялся по ступеням, и улегся в свою кишащую пауками постель. Ночь ему предстояла неспокойная – как и любому, кто понимает: погибель близка. Ведь даже когда грозящая погибель – всего-навсего земного свойства, люди строят все новые планы и мешают эти планы с надеждами, а затем и с отчаянием, пока в полотне здравомыслия, из которого планы сотканы, не проступят прихотливые узоры отчаяния и надежд; и самый последний из ткачей умеет отличить одно от другого. Звезды неспешно проплывают мимо, равно как и последовательная череда земных событий; а вот планы стремглав несутся все вперед и вперед. И ежели погибель грозит только телу, то ближе к рассвету планы накрывает усталость и люди засыпают до тех пор, пока не запоют птицы. Но Рамон-Алонсо не мог позволить себе отдохнуть и отрешиться от круговерти планов и глаз не смыкал, покуда в его надеждах и отчаянии не забрезжил здравый смысл, – а к тому времени уже совсем рассвело.

Луч здравомыслия, озаривший наконец его планы, родился от того замечания служанки, что она обронила в тщетной попытке утешить юношу: «Второй слог, может статься, „тон“ или „тан“». Между полуночью и восходом эти слова снова и снова вспоминались Рамону-Алонсо – при всей их абсурдности. Возможно ли с такой легкостью подобрать правильное сочетание из мириад звуков, образующих слог в совершенно незнакомом языке? «„Тон“ или „тан“» – что за нелепое предположение! В любом случае это никак не «тон» и не «тан», ведь второй слог заклинания слишком не похож на первый, чтобы отличаться от него одним только гласным звуком. Тогда каков же он? В распоряжении юноши была почитай что вся ночь, по бескрайним просторам которой блуждали страхи и несбывшиеся надежды: у него было полным-полно свободного времени, чтобы гадать, каков второй слог. Но не раньше, чем в лесу забрезжил свет, он выстроил свои размышления и догадки в некое подобие плана.

План его состоял в следующем: число возможных слогов ограничено, и первый слог он знает. Предположим, что последний слог – «аб»: он станет произносить заклинание снова и снова перед ларцом с тенями, варьируя только второй слог. Когда же он перепробует все мыслимые сочетания звуков, он заменит последний слог на «баб» и попытается снова. Затем